Недавно отметивший 70-летие художник Александр Дубовик артистичен даже в мелочах.

Среди нескольких сотен визиток в моей коллекции — карточка живописца Александра Дубовика, наверное, самая незатейливая. Спокойно лоснящаяся поверхность, никаких украшений, кроме отечественного герба в левом верхнем углу. Надписи на английском и украинском языках. И — нечаянная обмолвка, инерция буквального перевода? — «артист», дублирующий иноземное artist, что обозначает, конечно, художника. Митця!

Обмолвка, сдается, симптоматична. Александр Дубовик — художник, но он же и артист, ибо артистичен, как мало кто из его коллег, пораженных недугом угрюмой серьезности, особенно при наличии хоть крохотного постамента признания. Дубовик — нет. Он способен учудить розыгрыш на 1 апреля, опубликовав в газете свою гипотетическую Нобелевскую речь (и ведь многие купились, и телефон трещал от звонков возмущенно-завистливых пуритан). И в витражах его для французской капеллы Бэрр-лез-Альп дух радостной игры начисто вытесняет ожидаемое благолепие. (Традиция, восходящая к Матиссу и Ле Корбюзье, и нашему религиозному искусству, увы, совсем не свойственная.) Не случайно, думаю, и многие работы Дубовика вдохновлены темой маскарада и праздника.

Некогда поражен был, увидев в гостиной мастера его юношеский автопортрет начала 60-х годов. На нем — худенький, серьезный паренек в очках. Скорее уж, «физик» из академгородка, чем пресловутый и подозрительный «лирик», художник, артист! Коллеги вспоминают: поначалу Дубовик чуть ли не боготворил соцреализм, дипломную работу посвятил Юлиусу Фучику (кстати, «Репортаж с петлей на шее» — чем не эмблема художника-авангардиста при советской власти?)... Ему прочили «большое будущее», и он, кажется, готов был откликнуться на этот «неверный зов». Потом вмиг разочаровался, ушел в себя, вглубь «сердечных пещер», как сказал бы Сковорода. (Не отрекаясь, однако, от «коперниковых сфер», которые столь страстно заклеймил великий украинский философ-пантеист.) Так из реалиста «социалистического» (не зря острили советологи: а что, бывают еще и капиталистические? феодальные?) вышел реалист «суггестивный». Маскарад, да и только. «Искусство — это надежда на гармонию, оно обращено к каждому человеку, к самодостаточной суверенной личности».

Искусство его, как и он сам, — суверенно и самодостаточно. На излете XIX, «железного», века Эмиль Бернар поведал Сезанну великую истину, перевернувшую все представления об искусстве: картину можно строить, исходя из наличия четырех-пяти простейших геометрических фигур, все прочее — шерри-бредни. Не собираюсь выстраивать очередной «табель о рангах», а только замечу: Дубовику надобно и того меньше. Кажется, сгинь весь мир, а останься круг и квадрат со всеми их криволинейными и странно-конфигурационными наследниками, и живопись его не просто станет возможной — тот самый «сгинувший мир» удастся воскресить по этим причудливо-аскетическим полотнам. Собственно, это лишь вольное допущение, но только потому, что автор только по недомыслию или предвзятости зачислен в ряды «нефигуративного ополчения». На самом деле Дубовик не принадлежит всецело ни абстрактному, ни непосредственному, откликаясь на приметы того и другого, если того требует поставленная творчеством задача. С одной стороны, как в поэзии Рене Шара, за коврами веселых перевертышей чудится призрак финальной внятности и членораздельности поучающего вывода (ожидание это, в конце концов, так и не оправдывается: это только предчувствие, только рябь на поверхности изображения). С другой стороны, отвлеченность дубовиковских форм никак не тотальна: там и сям всплывают то абрис невиданного, с колокольчиками под крышей, и все же очень узнаваемого строения; то взмах маятника; то силуэт лица; то диск утомленного светила; то древесный листок или язык пламени... Отношение художника к ортодоксальному абстракционизму отнюдь не восторженное: оно, по его словам, «выполнило колоссальную и блестящую работу, оставив чудесные образцы, но варианты его развития уже достаточно изучены и могут быть уверенно прогнозируемы. Повторять этот путь нет нужды. Надо идти к новым горизонтам». Последняя выставка Дубовика (в галерее «Совиарт») — подтверждение сей мудрой решимости: автор инкрустирует нефигуративное громадье фрагментами очень осязаемой реальности, деталями и мелочами подчас остро-сентиментальными. (Если не всех устроит подобный ход, им можно возразить, что путь художника — не фордовский конвейер, где методично и постоянно штампуются одни и те же запчасти.)

Последняя из «красноречивых деталей»: Дубовик (рядом друзья и коллеги), переходящий улицу Красноармейскую, спеша на выставку во Французском культурном центре. Место шумное, машины мчатся, не сбавляя скорости, не взирая на чины и таланты. «Женская часть» — о времена, о нравы феминизма! — смело рванула вперед. Дубовик остался на кромке тротуара, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и оглядываясь — а с противоположного тротуара ему уже махали руками. А он все ждал, когда, наконец, в транспортном ливне образуется брешь, которой он мог бы воспользоваться. Так и не дождавшись, нырнул в подземку, underground, так еще совсем недавно называли искусство, которое он создавал на протяжении нескольких десятилетий. Вынырнул и пошел к своим. Друзьям, а также проблемам.

Как по мне, легкая доля неуклюжести подлинно подтверждает в нем Мастера. Художник справный, юркий, нагловатый (сегодня таковых гораздо меньше, чем принято думать, но к образу этому стремятся едва ли не все) — трижды сомнителен. Революция духа исключает экспансию внешнего и поверхностного. Но внутреннее неотделимо от сомнения, чреватого карнавалом — на другой излучине поиска.