В разгар Второй мировой войны поэтесса Вера Инбер писала:
«Фашистская машина курс взяла
На университетские аллеи
Времен еще Декарта и Линнея...»

Так откуда же все-таки взялась та фашистская машина массового уничтожения Не с неба же только она свалилась в виде нацистских люфтваффе?

Вообще истоки массового насилия, ставшего правилом прошлого жестокого века, остаются как-то зловеще непроясненными. Увы, в современной цивилизации уже нет интеллектов, равных Декарту и Линнею. Интеллектов, фундаментально объяснявших мир и место человека в нем.

Но вот с этими объяснениями, в большом историческом времени, получается нечто в высшей степени неожиданное.

...В середине ХХ века один английский теолог, настоятель Кентерберийского собора — того самого, где коронуют тамошних монархов, — изо всех философских сил обрушился на основоположную формулу Декарта. «Мыслю, следовательно существую».

Ход полемических рассуждений того теолога примерно тот же, что и у булгаковского Воланда: «...спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?» («Мастер и Маргарита»).

«Сам человек и управляет, — поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос» (там же).

И вот, ровно через сто лет после рождения знаменитейшей формулы Декарта, появилось сочинение молодого шведского ботаника и медика Карла Линнея «Система природы». Всего двенадцать страниц с таблицами, по своему интеллектуальному могуществу перекрывающих все ранее появившееся в естественных науках... Линней там исчерпывающе классифицировал все доминантные явления трех «Царств природы».

В интересах целостности и упорядоченности великий шведский ученый (и, кстати, глубоко верующий человек) и поместил в тот организованный планетарный ландшафт также и человека. В класс млекопитающих животных. В отряд «приматов» — вместе с обезьянами...

Все так. Куда же деться от несомненного сходства? Только вот та гениальная формула Декарта — и столь же гениальная классификация Линнея — исподволь, но с неимоверной силой «вдвинули» homo sapiens в сугубо природный контекст. Человек: тип хордовых. Подтип позвоночных. Из подотряда обезьянообразных...

Вот так потом и возникает, во всем спектре проявления человека гигантская проблема юмористически обозначенная русским философом Владимиром Соловьевым: «Человек происходит от обезьяны, а потому возлюбим друг друга». Этот философ вообще любил смеяться... Но как-то Лев Толстой сказал по этому поводу: страшный смех Владимира Соловьева. В самом деле, глубина той соловьевской шутки поистине головокружительна.

Словом, как только человек, после крушения Средневековья, потерял свое аристократическое место в мироздании, облюбованное там теологами, он с катастрофической скоростью превратился в «обыкновенное» явление природного ряда.

Поскольку «сам человек и управляет», то из этой природной среды, называемой человечеством, немедленно выделилась его энергичная часть, весьма быстро присвоившая себе «природное» право диктаторски помыкать той «средой». Король Фридрих Прусский, бывший, как все монархи эпохи просвещения, читателем и почитателем Линнея, ухмылялся: «Кто палку взял, тот и капрал». И так далее. Вплоть до другого Фридриха: «Народные массы? Пусть их черт поберет и статистика» (Ницше).

К исходу того просвещенного века и начинается «массовое» неуважение к человеку. Неуважение, как бы уже предсказывающее геноцид. Английский приходской священник Мальтус, питомец Кембриджа, где столь изысканно интерпретировали Декарта и Линнея, предложил тогдашним «массам», корчащимся в голодных судорогах индустриальной революции, подвергнуться как бы добровольному геноциду. Не отставали от него и тогдашние радикалы. Прежде всего французские якобинцы. Возмечтавшие переменить мир ценой, по слову Марата, «ста тысяч аристократических голов». В разгаре французской революции один видный ее публицист, опомнившись, недоумевал: как быть с обстоятельством, что «новый режим» за несколько лет своего существования уже выписал ордеров на аресты по политическим мотивам в несколько сотен раз больше, чем «старый режим» за несколько столетий его существования. Появляются ранее невиданные вещи — «наяды», т. е. массовые потопления политических заключенных и «митральяды» (массовые их расстрелы). Вслед за якобинцами, уже Маркс ратует за немедленную ликвидацию «господствующих классов». Впрочем, в конце жизни он вдруг задумался над конкретными способами той ликвидации: «А может быть, откупиться от этой банды?» (из позднего письма Энгельсу).

Но было уже, увы, поздно. Его соратники по немецкой революции 1848-го года, «германские якобинцы», потребовали, в отличие от якобинцев французских, уже «три, а то и пять миллионов» человеческих голов.

А господствующие классы тоже были не прочь похлебать человеческой крови. Инонациональной, скажем так. Крови народов-соперников. И вот на исходе ХIХ века англичане в своей войне с бурами, устав от бесконечных зачисток, построили первые в истории концентрационные лагеря...

Вот так мы и вошли в ХХ век. Окончательно и основательно поставивший человечью массовую смерть на конвейер. А чего стесняться? Ведь «Человек — фабричный товар природы» (молодой Шопенгауэр). Существуя-мысля таким образом, можно додуматься и до конвейера. В несколько смягченном режиме, но вполне исправно он работает до сих пор.

Странная, очень странная судьба представлений о человеке как о предмете природы. Соответственно сводимом только к ее непреложным и страшным законам. Возможно, Декарт и Линней, «объясняя» нас, нас же и предупреждали?

Так что делать?

В одном письме тот же Декарт на вопрос шведской королевы Христины «что лучше — беспорядочная любовь или беспорядочная ненависть?» ответил так: любовь, какой бы беспорядочной она ни была, все же лучше ненависти. Делающей даже хорошего человека другим.

Здесь уместно снова вспомнить Веру Инбер:
Влюбленность. Нежность. Страстная любовь...
Когда-нибудь мы к вам вернемся вновь.

Но — когда?