Татьяне Толстой известно многое и все, надо сказать, малоприятное. Боярыня со склочным характером, играет с русским языком, как с мячиком. Журналисты падают ей в ноги и признаются в своей литературной беспомощности. Литературоведы не трогают. Главные редактора уважают. Продвинутая интеллигенция трепещет. Телеведущие осыпают комплиментами и приглашают на передачи. У нее есть право на все. Странности возводятся в ранг божественности, ремесло становится призванием. Род Толстых обязывает. Кто не согласен — дурак и бездарность. Не подчиниться — значит не понять. Каждое слово — верное, каждая мысль — пророчество, ошибки быть не может. Высказывать о ней хоть что-нибудь противоречащее не имеет никакого смысла, если ты не полный дурак, которому все равно, ну или хотя бы не Пушкин. Иначе съедят. Если русский литературный язык — это маленькая религия, то Татьяна Толстая его святыня. Осквернить святыню — значит быть изгнанным навсегда из этой религии.

Идти на встречу с богом, не веря в него, — чистое извращение.

В кофейне, где устроили свидание с писательницей, собралась какая-то странная компания из 20 где-то человек. Ни одного известного журналиста или литературоведа — обычные люди. За час, на который встреча задержалась, люди успели чуть-чуть расслабиться и заказать себе по второй чашечке кофе. Татьяна Толстая все это время ходила от столика к столику, находила знакомых и беседовала с ними. Фотографы толпами вылезали откуда-то из-под стола и утыкались фотокамерой Толстой прямо в ухо.

— А ну отойди! — начала Татьяна Толстая литературную встречу. — Отойди, я сказала, — повторила Толстая и пригрозила фотографу, торчащему у нее из-под носа. — Я сейчас полью вас водой. Вы мне мешаете! Я не начну! — Фотографы покорно уходят. Все молчат. Все правильно. Грубо, но правильно. Что-то будет, но это нельзя фотографировать.

Странное начало о книгах. О том, что рассказы — это романы в бульонных кубиках. А роман — это разведенный рассказ. Потом читает рассказ об умершем аптекаре, дачу которого они купили. Женщина за соседним столиком начинает сочувственно качать головой и рассказывать про свою дачу. Начинается какое-то обсуждение.

Вдруг сверкает фотовспышка: «Вон!». Правильно! Гнать их. Еще кофе! А потом задают вопросы. А она хвалит Акунина, то есть не то что, конечно, хвалит, но одобряет. Постепенно переходят к последнему сборнику рассказов «Двое», написанному Татьяной и Наталией Толстыми. И вдруг о семье. О шести братьях и сестрах. О каждом подробно и отдельно. Какие-то истории из жизни. Народу в кофейне немного. Все смотрят в глаза Татьяне Толстой. Она смотрит на всех по очереди. Уже не строго. Человек, говорящий о себе и своей семье, не может смотреть строго. Он безоружен, он рассказывает о семье незнакомым людям, которые ничего не говорят ему в ответ. Имидж, правда, остается во всяких суровых фразах типа: «Мы все очень талантливые люди, но только очень ленивые». Тихо, не изменяя тона, о людях, перед которыми она виновата. Потом кто-то спросил о войне в Чечне, и она вздохнула: «Я ничего не знаю. Я не знаю, что можно сделать». А потом кто-то взвыл: «Цензура! Нас душат. За нами следят. У нас нет свободы. Мы пропали», — и Толстая прикрикнула. Сначала вздохнула, а потом прикрикнула. Потом опять вздохнула на массовую литературу. Потом прикрикнула на современных журналистов, которые не могут в трех фразах рассказать, что было. Потом стали вздыхать и прикрикивать все вместе. Каждый о своем. А потом она еще очень смешно рассказывала о своих американских студентах и жаловалась, что у нас-то они намного талантливее, но ленивые. Что у нас все есть для хорошей литературы, у нас даже сама эта хорошая литература уже есть. Но это надо видеть, надо развивать, а всем лень.

Но вряд ли кто-нибудь вспомнит, что она об этом говорила. Скорее вспомнят, как она хотела полить фотографа. Может, вспомнят, как еще сказала про НТВ: «Прихватили миллиард и еще дразнятся». Может, еще чего-нибудь вспомнят грубое. Но только обязательно грубое, боярское и резкое. Потому что иначе решат, что ты не понял Татьяну Толстую. Да она и сама, кажется, не против так думать.