Когда-то в ранней юности я изучал подшивки дореволюционных газет и в «Биржевых ведомостях» узрел стихотворение Николая Гумилева: «Я печален от книги, томлюсь от луны, Может быть, мне совсем и не надо героя... Вот идут по аллее, так странно нежны, Гимназист с гимназисткой, Как Дафнис и Хлоя». Уже тогда я догадывался, что Хлоей сего Дафниса была Анна Ахматова. Увы (для мужа), не столь невинной, как пастушка из нетленной повести Лонга. Но зато бесконечно и до конца преданной.

Ахматова защищает жизнь и поэзию Гумилева, убежденно и осторожно объясняя его поступки, отсеивая все наносное. Зачеркивает «случайные черты» (воспользуемся блоковским выражением). Учит ценить в его сборниках лучшее, а не громогласно-пошловатых «Капитанов». Кому же здесь быть арбитром, как не Ахматовой!

Навеки закрепляя за собою право быть главной женщиной в жизни и лирике своего венчанного мужа, она властно отстраняет его мимолетных возлюбленных. Пожалуй, ею движет не столько ревность, сколько чувство справедливости. И вдруг вспоминаешь, о ком эта строчка в гумилевских стихах о каирском саде Эзбекие: «Я женщиною был тогда измучен». И эти незабвенные строки из «Моих читателей»: «И когда женщина с прекрасным лицом, Единственно дорогим во вселенной, Скажет: «Я не люблю вас», — Я учу их, как улыбнуться, И уйти, и не возвращаться больше». Сопоставляешь невольно эти слова со сценой рокового объяснения супругов и решительного ухода Николая Степановича.

Совершенно отчетлива (и притом, конечно, верна) версия разведенной жены: любил он, не я... И все-таки Анне Андреевне была бесконечно дорога эта еще подростковая «дафнисова» любовь. И потому дороги все стихи Гумилева, с нею связанные. Даже не очень значительные. Дорога каждая деталь творимой легенды. И вот строгой в оценках Ахматовой кажется прекрасным, в сущности, посредственный, легковесно-романтический «Орел», потому что поводом для создания этого стихотворения послужило изображение на ее брошке...

В этой биографии много географии. Перечисляя разные населенные пункты и улицы, с которыми переплетены события ее жизни, Ахматова с печалью отмечает факт физического, «материального» уничтожения всех этих мест в бурях века... И тот же рок, в еще большей мере, довлеет над участью лучших друзей. Анна Андреевна отстаивает доброе имя каждого мученика. Ну да, она не могла не видеть человеческих слабостей и пороков. Но в историю литературы и вообще в историю намерена войти именно с этими дорогими людьми. Ахматова сражается за близких, но, разумеется, и за себя. Речь идет для нее (без преувеличения) о «жизни будущего века». Она должна доказать, что не один только любимый и чтимый Пастернак важен и достоин внимания мира (в том числе Запада и слишком предубежденной эмиграции). Что была и другая великая поэзия, что не вся затонула Атлантида. И главная жизненная задача — опровержение убийственного обвинения: «Ахматова молчит!» Это жалобная строчка эмигрантского поэта, превратившаяся в безапелляционный приговор. Мысль, невыносимая для создательницы «Реквиема», «Сожженной тетради», «Поэмы без героя», многих десятков отважных, но ведомых лишь избранным, стихотворений. Здесь — основная линия обороны. Многообразны средства, к которым прибегает Ахматова, отстаивая свою истину. Кроме самих мемуарных очерков, и откровенные беседы с иностранными литературоведами, и стенографируемые разговоры с заинтересованными людьми, внушившими доверие к себе. И подготовка особой справки для сведения И.Г. Эренбурга, трудившегося над известными воспоминаниями. И даже некоторым образом диктовка, явное соавторство, вторжение в текст воспоминаний ближайшей подруги В.С. Срезневской (они включены в книгу под рубрикой «Коллективное»)... А между прочим, и сама подруга была зоркая, со своим взглядом, неглупая, способная на меткое словцо. Чего стоит повествование о попытке уничтожения врачей-психиатров буйными солдатами под водительством душевнобольного комиссара. Коллизия, реально пережитая подругами, жившими на территории клиники. Клиническая картина всех событий осени 17-го года!

В литературных рецензиях Ахматовой разных лет (первая — о стихах Надежды Львовой, последняя — о первой книжке Тарковского), естественно, много субъективного, иногда предвзятого. К тому же эти оценки порою менялись.... Но мы знаем, что и некоторые факты, приводимые Анной Андреевной, не до конца соответствуют истине. Теперь ясно, что у юной жены Гумилева были с «пьяным чудовищем» (как назвал Модильяни Николай Степанович) несколько более близкие отношения, чем А.А. хотелось бы изобразить. Вновь заставляет задуматься и само название отрывка «Как у меня не было романа с Блоком»... Справедливо замечено современницей, что Ахматова взяла на себя непосильное обязательство свидетельствовать решительно во всем моральную высоту и безукоризненность поведения Мандельштама... Но, очевидно, это необходимое собственной душе бегство от «тьмы низких истин». Биографические очерки и «беглые заметки» Ахматовой, тщательно продуманные, взвешенные, служат возвышению людей, по природе чуждых низменному. И столько благородства уже в первых фразах «мандельштамовского» очерка: «И смерть Лозинского каким-то образом оборвала нить моих воспоминаний. Я больше не смею вспоминать чего-то, что он уже не может подтвердить...»

Но вернемся к четверостишию Гумилева. Все же ключевой, судьбоносной (модное ныне словечко) оказалась вторая строка. Видно, ее не раз повторяла Ахматова: «Может быть, мне совсем и не надо героя». Если уж решилась дать соответствующее название знаменитой поэме. Героя у эпохи не только не нашлось, он оказался без надобности! Содержанием трагедии стала собственная жизнь, а за грехи последовала «расплата стихами».

Биографическая проза Ахматовой, ее «Pro domo sua», все эти рецензии и интервью в разной мере давно известны по книгам и публикациям. Но, составив целую книгу (издательство «Эллис Лак»), снабженные обширно-непринужденным комментарием С. Коваленко, они дают особую плотность и концентрацию. Они обросли дополнениями, окружены вариантами. Они дышат каждодневными вспышками праведного гнева. Не забудем: это удары ответные.

«И всюду клевета сопутствовала мне...» Но все-таки поэзия Ахматовой крупнее ее самозащиты, как подлинное лицо значительнее тех замечательных фотографий, на которых Ахматова явно позирует для будущего... Но сколько понимания косной человеческой природы в каждом слове: «Страшно выговорить, но люди видят только то, что хотят слышать. Говорят «в основном» сами с собой и почти всегда отвечают себе самим, не слушая собеседника». Закроем на время этот пятый том и вернемся к стихам. Вновь убедимся, что в ахматовской скрытности всегда достаточно предельной откровенности. Это касается и прозы.