Вокруг августовских событий-1991 уже накопилось громадное число версий, истолкований, интерпретаций и прочего. Во всем оценочном диапазоне, доступном человеку... Так что одни проклинают, а другие благословляют исход тех дней.

Ввиду всей очевидной грандиозности происшедшего такой оценочный разнобой вполне естественен. Еще в конце ХIХ века директор национального архива французской революции каждые несколько лет вынужден был обновлять кадры. Сотрудники, работая с документами той революции, становились либо не в меру горячими ее энтузиастами, либо патологическими ненавистниками. Так что же тогда говорить о живых участниках и свидетелях события? Словом, «широк человек — я бы сузил» («Братья Карамазовы»).

…В конце 1950-х конгресс США объявил День порабощенных коммунизмом народов. Народов Балтии, Украины и далее. Вплоть до некоей «Казакии». И вот в конце того пропагандистского «Дня» появилось обиженное письмо-протест, подписанное «сливками» русской эмиграции, включая Игоря Стравинского и Игоря Сикорского. Отчего-де в список «порабощенных народов» не попали русские?!

…Вообще-то и Стравинский, и Сикорский — этнические украинцы. Но в том письме они, вместе с другими нижеподписавшимися, с лубочной резкостью обозначили проблему, столь радикально решенную именно в Августе-1991.

…Начиная с октября 1917-го мир попривык к отождествлению России с коммунизмом. Так ведь и сама Россия к этому привыкла: вот гигантская, в сто сорок народов, государственная структура, а вот и русский народ, этническая Россия — как доминантная сила, демографическая первооснова той структуры. Но в том-то и дело, что и сам русский этнос, и эрэсэфэсэровская бюрократия, с самого начала СССР, смутно чуяли всю двусмыслицу своего господствующего положения: чести много, хлопот куда больше, а выгод совсем мало. Уже в двадцатых годах российский комсомольский самиздат (и такое было) в сильных выражениях жалуется на засилье «нерусских» в центральных органах. А упомянутая эрэсэфэровская бюрократия в разгаре Второй мировой, когда СССР сузился в своем славянском секторе до пределов РСФСР, и вовсе явочным порядком попыталась предъявить «самостийнические» претензии!

Сталинский центр вскоре мгновенно указал той бюрократии на ее место. Так называемое «ленинградское дело», ее полууничтожившее. Оно надолго отбило охоту к чиновничьему самостоянью.

Так что десятилетие спустя за российское самостийничество уже хлопотали только эмигранты в своих газетках. При этом кажется, что философу-эмигранту Георгию Федотову — первому в том веке — приходит мысль, казавшаяся тогда вконец эксцентрической: в видах национального спасения — а не отказаться ли России от своего имперско-коммунистического бремени? Это федотовское предложение, разумеется, никто всерьез не воспринимал. И не только из-за своеобразного характера и поведения самого Георгия Федотова. Зинаида Гиппиус как-то назвала его — «подколодный ягненок». Но та «подколодная» идея русского мыслителя-изгнанника все же не осталась втуне.

Уже в семидесятых годах, когда страх перед всероссийским «большим застенком» времен «ленинградского дела» значительно ослабел, в советской России все чаще раздаются голоса: а где же «наша», русская Академия и прочие подобные институты? А в чиновничьих и интеллигентских кулуарах и вовсе идут «дальше»: где «наша» российская коммунистическая партия? Где «министерства», ответственные единственно перед Россией? И наконец даже — «где наша столица?».

В самом деле — где?.. И вот история, освобожденная горбачевской «перестройкой» от страха, с неимоверной скоростью начала работу по осуществлению того проекта, некогда показавшегося федотовским читателям утопией.

Начиналось все как бы с «персонального дела» Бориса Ельцина. Его, казалось, именно персонального конфликта с Михаилом Горбачевым. На самом же деле вконец одряхлевший «центр» вошел в конфликт с бесконечно уставшей от него российской администрацией, яростно жаждущей карьерного самоосуществления. Дескать, чем мы хуже?

Пожалуй, даже лучше. На верхних этажах этой провинциальной администрации вызревает гениальная идея — выйти из кризисного состава кризисной империи, в которой органическое решение любого «коренного» российского вопроса уже совершенно невозможно.

И вот выступление России. В штормовом политическом море той поры среди отважных, но малотоннажных судов повсеместного «самостояния» появился, скажем так, линкор, направлявшийся по тому же маршруту.

Вот так Россия, ни на дюйм не переместившись в своем коренном географическом пространстве, политически вышла из пространства советского. Россия отложилась от Советского Союза.

Вот это и есть искомая доминанта тогдашних событий.

Это как бы появление России на том упомянутом «Дне порабощенных народов». Да еще на самой его авансцене.

Отложившись административно от Советского Союза, ельцинская Россия должна была столь же радикально отложиться и от советской идеологии. Что и произошло — едва ли не в первые сентябрьские дни 1991 года. Во время вашингтонско-московского «телемоста», на котором Борис Ельцин, в присутствии немотствующего Михаила Горбачева, словно лев, прорычал на весь мировой телеэфир: «Свершилось. Коммунизм и социализм навсегда выброшены на мусорник истории». Ну, это едва ли... Но тогда была обозначена совершенно новая эра российской истории.

…В те патетические часы у Белого дома я увидел, вместе с другими тысячами его защитников, как на приближающихся к той, казалось, обреченной толпе танках вдруг взметнулся российский триколор. И стоящая рядом какая-то женщина, зарыдав от счастья, схватила меня за руку: «Мы спасены!!! Спасены! Смотрите — русские танки!» Хотя я тоже обрадовался, но, признаюсь, озадаченно подумал: «Русские танки? А раньше-то — какие были?»

Редчайшее зрелище — национальные роды истории. Российский корабль, спасаясь от участи «Титаника», мгновенно развернулся в направлении единственного своего спасения. Иначе через сезон-другой политической истории по всему имперскому периметру советской России заполыхали бы даже не несколько, а сотни «грозных»... «Танковая» инерция страшных советских экскурсов в Будапешт, Прагу и Кабул — теперь уже в российском исполнении — все же дала о себе знать. Пока только в одном направлении.

Но были и навсегда останутся в мировой памяти те три дня 1991 года, когда Россия освободилась от колониальной зависимости от Советского Союза.