Старика разыскивали пять дней. Обзвонили больницы, морги. Ответ был везде один: человек с такими данными не поступал. На пятый день еще раз позвонили в морг: быть может, напутали, ошиблись? В морге перепроверили и сообщили: Кабанова Николая Владимировича нет, но есть невостребованный труп Кабашова Николая Сергеевича.

За оградой сидела дежурная-регистратор морга. Рядом с ее столом стоял холодильник (пищевой) и комод, накрытый одеялом. Ей протянули паспорт Николая Владимировича:

— Он пропал. По данным вашей регистрационной книги, совпали имя и год рождения. Фамилия похожа. Разрешите взглянуть на тело.

— Ждите до вечера, — ответила девушка. — В шесть часов освободится дежурный милиционер. Тело можно опознавать только в его присутствии.

— Но сейчас утро, — попробовали возразить родные покойного, задыхаясь от запаха, которым было пропитано не только помещение — вонь чувствовалась и на улице: холодильник в морге, по-видимому, существовал лишь для продуктов.

— Только с милиционером!

Поехали за знакомым участковым. Не гулять же до вечера под стенами морга.

...В подвале, на деревянных стеллажах, лежали голые тела. Навалом, по нескольку тел на полке. Те, кому не хватило места, лежали на полу. Тело с биркой «Кабашов» лежало на доске возле лестницы. За пять дней, в тепле, труп не только раздулся, но и потек... Когда родственники немного пришли в себя, приемщица объяснила, что Кабанов умер на улице, неподалеку от своего дома. При себе у него было пенсионное удостоверение.

— Как же вы могли так перепутать и фамилию, и отчество? Ведь в удостоверении чуть ли не печатными буквами написано: Кабанов. Об отчестве уже и говорить не приходится — вы написали другое!

Ответом послужило сообщение, что трупы хранятся в морге не более пяти дней. На шестой они подлежат государственному захоронению.

— Поэтому забирайте его или готовьте все документы сегодня, — добавила работник морга. — Завтра тело увезут.

— Но ведь уже вечер, — взмолились родственники. — Забрать тело мы не сможем: его невозможно даже одеть. Договориться о захоронении на Берковцах, где похоронена мать Николая Владимировича, мы тоже не успеем, на это нужно потратить дня два, как нам объяснили. Что же делать?

Девушку-приемщицу сменил здоровенный парень. Он стал допытываться, не заметили ли родственники на теле Кабанова следов побоев.

— Надо было обязательно обратить на это внимание, — настаивал приемщик. Он объяснил, что нужно позвонить на Байковое кладбище, где есть ритуальная служба, которая приедет в морг и отвезет останки в крематорий. Парень согласился подождать до завтра и не хоронить человека за государственный счет.

Родственники Николая Владимировича приняли вынужденное решение: тело кремировать и хоронить на Байковом.

На следующий день в десять утра они уже были в морге, в очереди на получение документов. С ними стояли еще человек двадцать. Родным велели заплатить около сорока гривен «за услуги хранения». Услуги, видимо, заключались в том, что к телу привязали бирку с номером.

— Пока мы ждали в очереди, — рассказала дочь покойного, — во двор въехал самосвал. Открытый, с металлическими бортами. В таких обычно возят уголь. На самосвале стояло штук десять гробов, если то, что я увидела, можно назвать гробами. Наспех сбитые неокрашенные и нешлифованные доски с огромными щелями и написанными синей краской шестизначными номерами. В гробы погрузили тела и побросали в самосвал.

В двенадцать с Байкового кладбища приехал автобус. Одеть Николая Владимировича на шестой день «услуг хранения» не смогли. Тело выносили в клеенке, в ней же положили в гроб, потом вывернули. Сверху положили одежду. Гроб тут же заколотили: запах стоял невыносимый.

— Отец был высокий и худенький, — сказала дочь. — То, что мы увидели, лишь какими-то очертаниями его напоминало. Даже с заколоченным гробом в машине было невозможно находиться. Когда мы приехали на Байковое кладбище и вышли, я увидела все тот же открытый самосвал с перекореженными гробами. Видимо, из-за пробок он подотстал и прибыл одновременно с нами. Больше я его не видела, — он поехал куда-то дальше.

В морге, в очереди за документами, дочь разговорилась со стоящей впереди нее женщиной.

— Вам еще очень повезло, — сказала она. — Вы своего хоть на пятый день сумели найти. Я — спустя год. Мой отец пропал. Он, как и ваш, умер на улице. Так же, как и в вашем случае, в морге перепутали фамилию. Милиция объявила его пропавшим без вести. Папу захоронили под номером. И только недавно милиция как-то смогла сопоставить номер и фамилию. Теперь мне надо восстанавливать все документы, получать свидетельство о смерти и через суд доказывать, что именно мой отец захоронен под таким-то номером. В морге говорили, что когда «неопознанных» привозят, их то ли фотографируют, то ли снимают на видео. Я никаких фотографий не видела...


Он работал директором крупного завода. Вышел на пенсию, подрабатывал. Два месяца назад пришел домой и пожаловался жене: «Что-то мне неважно. Болит желудок». Закрылся в туалете. Сын услышал звук падения тела, выломал окно в ванной и залез в туалет. Отец был мертв.

Рассказывает племянник покойного.

— В последнее время мне как-то пришлось задумываться о смерти. Отец болел, мама уже в возрасте... И я бы хотел, чтобы последний путь родного был... чистым, что ли. Приехала милиция, которую необходимо было вызвать, чтобы зафиксировать факт ненасильственной смерти. «Скорая помощь» констатировала смерть от ишемической болезни.

Не помню, кто, — продолжал Саша, — милиция или «скорая», вызвали «труповозку». Я даже не знаю, зачем ее нужно было вызывать. Но то, что происходило затем, идет вразрез с моими представлениями о последнем пути. Да и дядя этого не заслужил: он всю жизнь работал на Украину, был уважаемым человеком. И вот...

Родственникам покойного сообщили, что приехала машина. Зашли двое, сказали: «Надо выносить». Внизу стоял «уазик», наподобие милицейского. Двери открыты. Грязь, жуткий запах. В дверном проеме были видны навалом лежащие трупы: наружу торчали ноги одного и голова другого. Сверху — тело бомжа в засохшей крови. Алексея Петровича, завернутого в одеяло, кинули туда же. Двери захлопнулись, машина тронулась. Родственники опомнились, и бросились за ней.


В морге на улице Оранжерейной со мной наотрез отказались разговаривать. Когда в череде родственников, пришедших на опознание или оформление, я дождалась своей очереди и представилась, парень сквозь зарешеченное окно, за которым была видна и кушетка, и пищевой холодильник, рявкнул: «С прессой мы не общаемся. Идите к заведующему».

— Разве у вас секретное производство? Я бы просто хотела узнать некоторые процедурные вопросы...

Окно с треском захлопнулось.

Заведующий отделом судебно-медицинской экспертизы Николай Михайлович Труш был столь же категоричен:

— Я с журналистами не разговариваю. У меня такие убеждения. Могут у человека быть убеждения?

— У нас сжигают только «отказников», — сказал директор крематория Алексей Иващенко. — «Отказники» — это те умершие, чьи родственники отказались их хоронить, как правило, из-за того, что нет денег. Таких мы сжигаем и хороним за государственный счет, как положено: урна, кирпичик... Обходится это в 175 гривен 25 копеек. Никаких братских могил у нас нет и гробы мы не захораниваем. Только кремируем, и только тех, чьи данные имеются. Неопознанных у нас не сжигают. Их хоронит Спецкомбинат на Северном кладбище.

— Извините, но люди рассказывают, что когда их автобус с покойным остановился возле крематория, они видели открытый самосвал с гробами, который проехал мимо крематория куда-то выше.

— Не знаю, куда он ехал, — ответил Алексей Григорьевич. — Они могут ездить везде. Мы самосвалами из морга трупы не забираем. У нас другие машины, и гробы накрыты тентом. Про остальных говорить не буду: каждое кладбище возит трупы на своих машинах. Может, они и возят на открытых. Мы — нет.


После разговора директор любезно предоставил мне сопровождающего — показать участки, где захоронены «отказники». На мои вопросы рабочий не отвечал, ссылаясь на незнание. Но когда на следующий день я приехала сфотографировать эти участки, то разговорилась с другим человеком «из местных».

— Я считаю, — сказал он, — каждый человек, кем бы он ни был, заслужил у государства право на свой, отдельный кирпичик. Вот они лежат здесь по десять человек под одним. По десять имен на табличке. Наберут за месяц два десятка и хоронят. Забираем мы их из морга раз в месяц, а то и реже. А до того они хранятся там.

— Как? Ведь в морге говорят, что больше пяти суток не держат. А если месяц-два, и без холодильника?

— И не спрашивайте. Вонь — я вам не могу передать. Даже рассказывать страшно. Забирают и другие кладбища: кто первый успел. Какую-то копейку они на этом имеют. Кладбище представляет району список: вот, дескать, померли у вас. Тамошние власти выделяют деньги на гроб и захоронение.

— Жизнь иногда странно поворачивается, — сказал вдруг служитель Байкового кладбища. — У нас не так давно был случай: жена директора одной частной похоронной конторы искала мужа. Спохватилась не сразу: тот иногда на несколько дней уезжал на дачу. А когда начала искать, то оказалось, что его уже у нас сожгли. Никто не опознал.

— Как сожгли? У вас же неопознанных не сжигают, только «отказников»?

— Не знаю. Сожгли и захоронили. А муж с женой ведь сами похоронной конторой заведовали...

Начальник производственного отдела Олег Попроцкий на вопросы о захоронении «неопознанных» отвечать отказался, сославшись на то, что «такое потом пишут!» Он предложил составить соответствующее письмо-запрос на имя начальника управления, которое тот должен рассмотреть и дать свою резолюцию.

— Под категорию «неизвестных граждан», — сказал начальник управления ритуальных услуг Николай Миколайчук, — попадают, во-первых, люди без документов (необязательно даже жители Киева) и, быть может, ограбленные или те, кто документы потерял. Во-вторых — группа риска: люди без постоянного места проживания. По информации, которая поступает к нам из моргов, мы проводим их захоронение на общих основаниях, как и любого гражданина. Но поскольку у человека нет документов, ему присваивается номер. Мы их не кремируем, потому что могут найтись родственники, и потребуется эксгумация. Вопрос об эксгумации трупа, если с ним связан криминал, могут поднять и правоохранительные органы.

На Северном кладбище для подобных захоронений у нас отведено специальное место. В морге труп должен быть описан. Насчет фотографий — не знаю. Город выделяет на захоронение достаточно денег и происходит все, как положено: гроб, могила... Все давно отработано. Ничего такого, как иногда напишут. Мол, покидали всех в братскую могилу, бульдозером зарыли. У нас так не бывает. У каждого — отдельная могила. Забираем мы трупы в соответствии с заявкой морга: когда наберется достаточное количество. Везти, скажем, один гроб накладно. В морге тела хранятся, у них есть холодильное оборудование...

— Нет оборудования.

— Ну, есть. Немножко есть. Но сейчас жара. Да вы с ними, в морге, поговорите, они вам расскажут...

— Не рассказали. Какими машинами забираете?

— Грузовыми, куда можно положить несколько гробов. Есть открытые, есть и закрытые. Но это не имеет никакого значения.

— Говорят, бывают случаи, когда перепутывают имена и фамилии, людей сжигают или хоронят под номером, родственники не могут найти своих родных...

— Исключено. Не верьте вы этому. Это все сказки! У нас нет ни единой жалобы ни от организации, ни от родных, чтобы что-то где-то перепутали или не так сделали. И вообще: из нашей работы мы не делаем никаких тайн. Общественность столицы должна знать, чем мы занимаемся!