Влекомый чувством ностальгии, корреспондент «СН» отправился в Севастополь на международный театральный фестиваль «Херсонесские игры». Но, как и следовало ожидать, угодил в тусклое настоящее.
Севастополь начался для меня почти четверть века назад с не купленного в троллейбусе билета. Прямо надо сказать, ни я, ни мои компаньоны, с которыми мы шатались по Крыму в грязных латаных джинсах, с прихваченными яркими ленточками давно нестрижеными и немытыми волосами оплачивать там проезд и не собирались. Не только потому, что на счету была каждая копейка. А пуще — из принципа, для маловразумительного шика, инфантильного вызова дохлому порядку. В Севастополь, закрытый в те времена город, попали мы, кстати, вскочив на каком-то переезде в вагон притормозившего товарного состава. В этом тоже, вероятно, был какой-то шик... Короче, с вокзала мы отправились в центр на троллейбусе, где сразу же, через пару остановок, обнаружился вредный контролер. Мы приготовились к отражению нападения. Рядом стоял морской офицер. Абсолютно хладнокровно он прокомпостировал три талона и вручил их нам, опешившим от щедрости и нестандартности его поступка. Много лет вспоминая этот ничем, казалось бы, не примечательный случай, я думал, что в нем словно бы аккумулировался дух этого прекрасного, опрятного и гордого города. Я и сейчас так думаю. Вот только мотивы поступка нашего невольного спасителя склонен трактовать иначе, чем раньше. Тогда, в спесивой молодости, я был убежден, что наш попутчик просто исправляет привнесенную нашей троицей в его четко регламентированный, дисциплинированный мир дисгармонию. Он спокойно защитил правила, которые мы попытались нарушить. Как бы нейтрализовал хаос и беспорядок, который мы олицетворяли. Сейчас мне кажется, что он защищал не свой город, а нас. Конечно, не только от контролера. Мы ведь при появлении строгого дяди, проверяющего у пассажиров билеты, внутренне запаниковали, задергались, струхнули. И нашему соседу-офицеру, очевидно, невыносимо было наблюдать, как съежилось, скукожилось, точно червяк, наше человеческое достоинство. Он платил за нас из снисхождения.
«О, где же честь моя?» — вопит со сцены местного драматического театра герой одной из последних его премьер «Маскерад, или Заговор масок».
Где? Честь моя?
Тогда, четверть века назад, Севастополь потряс нас совершенно немыслимой чистотой и невероятным количеством кошек. Коты, казалось, сидели на всех тумбах, на каждом крыльце и ступеньке у парадных, на каждом подоконнике. Отрешенные, высокомерные, несуетные. По причине общей безалаберности и финансовой несостоятельности мы заночевали прямо на Сапун-горе. Разбудил нас огромный пес, которого хозяин вывел на утреннюю прогулку.
Теперь, летом 2001-го, собак в Севастополе, похоже, стало намного больше. А коты почти исчезли. Метаморфоза, в сущности, знаменательная. Рискнул бы даже сказать — историческая.
Еще несколько лет назад, когда здесь затеяли международный театральный фестиваль «Херсонесские игры», в городе чувствовался кошачий, независимый норов. Собственно, уникальной эту интернациональную молодежную встречу делала не только удивительно открытая игре территория, где сценической площадкой могли стать даже руины античного Херсонеса, но ощущение необузданности и непрограммируемости самой игры. Попросту говоря, чувство беспечной, радостной, без оглядки — на авторитеты, господствующие нормы, опасливые рекомендации — свободы. «Херсонесские игры», возможно, были лучшим украинским театральным фестивалем именно благодаря редкой терпимости, теплоте приятия самых нестандартных, экстравагантных, безумных форм творческого самовыражения. Его программа всегда сознательно стремилась к пестроте, иногда избыточной, но ведь и концентрация личностей здесь была совершенно фантастической.
Трудно назвать молодого талантливого режиссера с постсоветского пространства, который бы тут не отметился. Занятно, что и сегодня, когда облик фестиваля изменился до неузнаваемости (это не упрек, а констатация: так или иначе «Херсонесские игры» были, кроме всего прочего, еще и авторским фестивалем; фееричный, коммуникабельный, любознательный и независтливый Роман Мархолиа приглашал сюда коллег, руководствуясь собственным великолепным художественным чутьем и поколенческой солидарностью), так вот, в нынешнем году, на реанимированных «Играх» с их эклектичной, со случайными названиями и коллективами, афишей львиную долю наград завоевывали завсегдатаи тех, прежних, импрез. Станислав Моисеев и Сергей Маслобойщиков получили индивидуальные призы — соответственно — за режиссуру и сценографию ибсеновской «Гедды Габлер» в Киевском Молодом театре, детище Володи Кучинского — Львовский молодежный театр — очаровал своими «Апокрифами» по Лесе Украинке и жюри, удостоившее их титула «Лучший спектакль камерной сцены» и признавшее Наталью Половинку лучшей актрисой, и местную прессу, отдавшую львовянам приз своих симпатий. Это была в чистом виде оценка профессионального мастерства, но никак не концептуальное решение. Четкой концепции у сегодняшних «Херсонесских игр», увы, пока нет. Присутствует только искреннее желание влюбленных в театр и преданных ему организаторов устроить в городе праздник. Рассчитывая только на свой сердечный и безусловный энтузиазм и шаткие деньги Министерства культуры (обещанные государством средства, кстати, не поступили на счет «Херсонесских игр» даже в день их завершения; фестиваль проводили в буквальном смысле в долг, на обаянии и честном слове; и ведь не ныли, не устраивали истерик и к гостям были неизменно предупредительны и приветливы). Доброжелательность и истовость организаторов не снимают, однако, вопрос о художественном содержании собранной из разнородных, зачастую посредственного качества элементов конструкции их фестиваля. Моя умудренная коллега, когда я посетовал ей на то, что о ряде спектаклей нынешних «Херсонесских игр» не то что двух добрых, но и вообще пары толковых фраз не скажешь, дала дельный совет из личной практики: ограничиться коротким изложением сюжетов. Идея, конечно, замечательная, но я вас все-таки пощажу и не буду воплощать ее в жизнь. Хотя бы потому, что многие фестивальные представления были дурны именно тем, что оказались в Севастополе просто в фальшивом положении: ситуация соревнования лишь подчеркивает их убожество, банальность, непомерные претензии, рутинное ремесленничество, отсутствие сильных страстей и в целом каких-либо внятных побуждений к художественному высказыванию.
В сущности, возможно, и не следует ни на кого пенять. Собачье время и требует собачьего театра. В Севастополе чувствуешь это чрезвычайно остро. Коты пропали или попрятались, а на улицах постоянно натыкаешься на псиные экскременты, кажется, не случайно. На городском пляже здесь еще собираются по утрам чопорные старухи, и на площади возле памятника Нахимову торчат плакаты «Да здравствует СССР» и «Агрессоров НАТО — к ответу», и даже возле мемориала героев несут вахту подростки в морской форме и с муляжами автоматов, но духа, отличавшего этот гордый, выутюженный, с прямой спиной город, уже не чувствуется. Он стал, как все другие места — с торгашами и нищими на каждом шагу, мусором и облупленными стенами, с искательно-нагловатой повадкой. Коты обладают достоинством, собаки — служат, повизгивая от обожания к хозяину. Они рявкают и рычат, только когда у них отбирают, как им сдается, заслуженный преданностью кусок мяса. Они воют от тоски по сильной руке. Они послушно поддаются дрессуре. Современный театр очень похож на такого пса: он скулит от восторга, вытягиваясь перед тем, кто его кормит, на задних лапах.
Это не обязательно буржуазная, состоятельная публика или падкий до вульгарных дешевых развлечений плебс. Сегодня существует и более утонченная конъюнктура. Поучительные ее примеры продемонстрировали на «Херсонесских играх» зарубежные гости. Драматический театр Йордан из Македонии, скажем, разыгрывал в камуфляжных мундирах миф о Филоктете в трактовке Хайнера Мюллера. Налицо были все атрибуты актуального антимилитаристского действа, кроме подлинного гнева против войны. Балканская боль становится разменной монетой на европейской фестивальной арене и приносит местным актерам небольшие, но стабильные дивиденды. Польская актриса Иоланта Козак, заякорившаяся в немецком Киле, напротив, эксплуатирует марку «рафинированного» искусства, исполняя «Пигмалион» по Овидию на латыни. Но смысловая весть ее спектакля также нечетка, как и звучащее в нем классическое римское слово. Это — изощренные варианты мимикрии. По обыкновению, театр попросту жмет на педали зрительских эмоций, подменяя смысл многозначительной риторикой, а чувства — курсивным их изображением. Сцена испытывает тот же дефицит, что и общество, — подлинных страстей, сильных идей и ярких личностей.
Как сохранить в неблагоприятных обстоятельствах художественную совесть и не предать свое призвание, показал на фестивале лидер Севастопольского драматического театра Владимир Магар, поставивший лермонтовский «Маскарад». Собственно, называется спектакль, удостоенный «Гран-при» фестиваля, «Маскерад, или Заговор масок» с присутствием в заглавии старославянских «ятя» и «ера». Магар, вероятно, тоже не прочь угодить публике. Обладая грандиозной и энергичной фантазией, он по ходу действия выдумывает десятки замечательных театральных трюков, аттракционов и мизансцен, не давая зрителю скучать ни минуты. Сочинение новых и новых кундштюков приносит очевидное удовольствие и ему самому и, судя по всему, его актерам. Самые невинные бытовые ситуации вроде попойки двух приятелей или пробуждения молодого повесы-князя превращаются здесь в изощренные комические скетчи, проходная реплика или замечание иллюстрируются циклопически щедро. Режиссер, впрочем, потакает своей публике и идеологически, беспощадно деромантизируя пьесу Лермонтова, прочитывая ее чуть ли не как мистический триллер и ловко переиначивая ее аристократических героев в прохиндеев, хлыщей и шулеров. Здесь не играют с судьбой, а обуреваемы вполне земными страстями — азартом, ревностью, похотью, местью. Современные браток и нувориш, посмотрев этот «Маскерад», могут почувствовать себя наследниками и продолжателями русского дворянства. Все оказывается, однако, не так банально, как представляется вначале, и режиссер, выясняется, припас в кармане фигу. Ближе к финалу он прекращает какое бы то ни было трюкачество, оставляя своих потерянных, неприкаянных, терзающих друг друга ненавистью и ревностью героев практически на обнаженной сцене с оголенной истиной о них самих. И обращенная к отравителю Арбенину фраза Шприха (в спектакле сей персонаж демонизирован и соединен с образом Незнакомца; виртуозно исполнивший эту роль Виталий Полусмак разделил со своим коллегой Борисом Черкасовым — Арбениным приз лучшему актеру фестиваля) «Твоя жена невинна» звучит без ожидаемого злорадства, а с сожалением, почти с состраданием. Не только о несправедливо загубленной жизни Нины, но и дрянной, обесчещенной душе героя. О всех нравственных карликах, давно переставших понимать разницу между честью и эгоистическим тщеславием, между гордостью и подобострастием перед капризами социума, между отвагой жить своим манером и рабством перед господствующими условностями. Если хотите, между котом и собакой.
Дома у себя Владимир Макар, кстати, держит попугая. Умного. Говорящего.
