Поэт Юрий Михайлик увез в Австралию родную Одессу. Она — в стихах его нового сборника «Окаменевшее море».

Мы жили на Большом Фонтане. Это только звучит серьезно: 11-я станция, 13-я, 16-я... На самом деле расстояние между ними небольшое, провинциальное. Удобно подолгу провожать друг друга вдоль моря. Что мы с Юрой Михайликом и делали. Во время бесконечных проводов мимо кафе-мороженого, мимо лавочек с тугогрудыми украинскими производственницами, приехавшими к морю на «вiдпочинок», мимо слепой торговки семечками с закрытым марлей ведром (чтоб пацаны не воровали), вдоль беленого забора, заканчивавшегося калиткой с надписью на почтовом ящике «Бисноватый-Коган», мы шли к нашей дачке, чтобы вернуться назад и проделать этот путь еще и еще раз... Может быть, он был прав: «Это море создавало легкий привкус карнавала». Что было причиной — теплый ветер? девушки у моря? вино «Оксамит України»? — но летом он всегда читал мне свои стихи. Смотрел вопросительно, стихи были чудесными.

Но и вне стихов я знал, что людей юга нужно хвалить, иначе они настораживаются и подозревают предательство. Летом мы ловили ставриду, пили вино и никогда не ходили на пляж. Зимой мы часто ездили вместе на работу в холодном, цвета грязного песка «Икарусе» 133-го маршрута. Нас болтало на задней площадке, мы глядели в стекло на убегающие колдобины улицы Ленина (тогда еще не Ришельевской), а ехать нам нужно было до площади 50-летия СССР, где мы оба служили в газетах, правда, разных. Топонимика ли действовала на Юру или холод, но в автобусе он никогда своих стихов не читал, зато много из Бродского я впервые услышал на этом маршруте.

Дружбу с Михайликом я всегда считал и считаю счастьем. В городе неплохого словарного запаса — Одессе — он, безусловно, был первым поэтом. Казалось, он был им тут всегда: когда учился на местном филфаке, когда работал в экспедиции на Севере, когда попробовал себя моряком, когда был журналистом...

Его славе будто помогало огромное количество официальных поэтов — героев районных праздников поэзии, перьев областного масштаба. Он же всегда был истинным героем этого города — его поэзия была другой, настоящей. Он не писал об ударниках труда, о счастье жить в Украине тоже не писал. У него всегда было много Одессы и много моря: тельники, шаланды, обрыв, гудки пароходов... «По белой, по режущей кромке залива прошел осторожно меж битого льда безлюдный буксир под названьем «Счастливый». Зачем их, счастливых, пускают сюда?»

Одесса трудно принимает людей серьезных, а Михайлик был серьезным человеком. Он не общался на птичьем языке шуток — может быть, потому, что мы, шутники, казались ему поверхностными? Сейчас, когда я перечитываю Юрины ранние и зрелые, сегодняшние, стихи, я понимаю еще одну причину серьезности: есть люди, которые с физической болью ощущают уходящее время.

В конце 80-х Одесса пережила страшную эпидемию — она уехала. Одесса Михайлика, Одесса его друзей стала стремительно растворяться по миру: Москва — Берлин — Тель-Авив — Нью-Йорк — Монреаль... Бессмысленно спорить, должен ли уезжать поэт из своего города. Можно лишь предположить, что не каждому, как Бродскому, Набокову, Аксенову, удается уехать из своего языка. Я никогда не был у Юры Михайлика в Австралии, где он живет уже целое десятилетие, но мне кажется, он задыхается без своего языка и своего читателя. Он незаслуженно мало узнан новым поколением на родине. Незаслуженно мало напечатан. Эта книга — благое дело. Прежде всего, для литературы.