«Когда святые шагают, я хочу быть в их числе», — любил напевать Луис Армстронг. Как у истинного святого, празднование столетия великого музыканта растянулось на целый год.

Писать о Луисе Дениэле Армстронге по прозвищу Сетчмо —дело неблагодарное. Никакой интриги, никакого конфликта. И то сказать, когда о ком-то из великих артистов или музыкантов написаны тонны героически-восторженной литературы, остается лишь изредка, на всякий случай, напоминать, как они гениальны, дабы снобы иронично понимающе покачали головой, а остальные не забывали прописных истин.

Историки любят развенчивать мифы. Наша же главная задача — не забывать смысла разрушенной сказки. Спасибо, мы теперь точно знаем дату рождения Сетчмо — 4 августа 1901 года (против фактов не попрешь). И все же первая версия, гласящая, что он то ли действительно не знал собственной даты рождения, то ли придумал ее со своим менеджером, — куда красивее и символичнее. Во всяком случае, 4 июля 1900 года — День независимости США — отлично украшало его биографию. Ведь Армстронг — не просто гениальный трубач-новатор и певец, голос которого не забудешь, едва лишь раз его услышав. (Хотя надо бы помнить и его роли в более чем сорока фильмах (зачастую сомнительного качества), как и то, что простак Луис много писал — воспоминания, эссе, скетчи, отличаясь весьма своеобразной пунктуацией и стилем.) Он еще и величайший символ Америки ХХ века и ее свободы. А в уточнении даты его рождения для нас есть, по крайней мере, один положительный аспект: мы можем дважды отметить 100-летие Армстронга. Неблагодарное это дело говорить о самом известном джазмене в истории. Правда, джазмен он для специалистов: нормальные люди пугаются подобных слов. Это, впрочем, тоже знаменательно: для большинства слушателей он и остался вне жанров. Вам разве никогда не приходилось слышать, как из какого-то нашего забитого киоска с пивом, презервативами и палеными дисками хрипло звучит «жирный» припевчик «Let my people go»? В 64-м Армстронг даже умудрился вышибить Beatles с верхушки чартов песенкой «Hello, Dolly». Он до конца жизни играл свои блюзы, рэгги, свинги и госпелы, как и тогда, на заре джаза, чем мог сколько угодно вызывать праведный гнев интеллектуалов и эстетов. Но гению и позволено что угодно.

Неблагодарное дело говорить об Армстронге-человеке. В сотнях свидетельств он запечатлен очень теплым, отзывчивым, сердечным человеком. Рассказывают о его иногда почти цирковом, гротескном чувстве юмора и манере поведения. Тут даже историки ничего уж не поделают. Фраза из поздней песни «И я себе думаю, как прекрасен мир» — является чистейшей правдой о его взгляде на вещи. Все в нем — совершенно искренне. Сетчмо был настоящим «интертейнером» — затейником, потешником от Бога. И дело не в том, что в начале века каждый черный артист должен был быть таким (это уже в 40-х годах темнокожие боперы стали демонстративно поворачиваться к аудитории спиной). То не было позой и желанием развлекать белых за звонкую монету. С одной стороны — традиционные менестрельские замашки были в крови каждого ньюорлеанца, с другой — Армстронг просто любил людей, чем они и отвечали ему.

Короче говоря, неблагодарное это дело — писать о гении. Просто, дабы сохранять пресловутую историческую непрерывность, следует иногда провозгласить пару пошлостей о Величайшем. «И я хочу быть в их числе»... О, да, у него это вышло! Сетчмо — верховный бог в пантеоне джазовых божеств. Простите уж за теологическую вольность. Просто не хочется выбирать между мрачновато-мистической нью-орлеанской вудуистской средой, окружавшей Армстронга в молодости, и его светлой протестантской белозубой улыбкой. Старый добрый дряхлый Зевс. Вовсе не грозный. Ему все поклоняются, желая того или нет. С ним могут уже и не считаться, но у каждого в далекой заначке лежит хоть одна пластинка с широким улыбающимся лицом на обложке.

Между прочим, не знаю кому как, а мне знаком человек, достаточно хорошо знавший самого Верховного: пару зим тому в Киев приезжала прекрасная певица Дениз Перрье и рассказывала немного о своем давнем знакомом Луисе. То общение неискоренимо привило ей подобную манеру общения. Это я к тому, что осознание такой, даже ничтожной, причастности, способствует ощущению неразрывности истории: она предстает не такой гадкой и далекой. А нам, дабы была интрига или хотя бы просто тема для обсуждения, остается ждать, когда неутомимые исследователи раскопают что-то новое в его биографии, уточнят какую-то очередную дату и предложат свою трактовку давно известных фактов. На содержание мифа им, к счастью, уже не повлиять.