Баз Лурман решил реабилитировать мюзикл, униженный Ларсом фон Триером, и смастерил двухчасовой клип — «Мулен Руж».

О датском фрондере Триере вспоминаешь на первых же кадрах лурмановской лирической сказки о Париже 1900 года, талантливом поэте, влюбленном в певичку (ее, согласно опереточной традиции, именуют пышно — куртизанкой) из кабаре «Мулен Руж» (сие легендарное заведение аттестуется в фильме как гибрид борделя с ночным клубом), их запретной, хотя и вполне пуританской страсти, расцветающей в абсентово-пряной духоте кулис, где обитают симпатичные и жгучие артисты, весь этот клишированный театральный зоосад — карлицы, исполинские негры, акробаты, роковые брюнетки и томные толстухи, при случае высоко задирающие юбки под оффенбаховский канкан, экспансивный, но прожженный антрепренер (Джим Бронбент в густых бакенбардах в этой роли — вылитый записной аристократ советских музыкальных комедий Игорь Дмитриев), да еще к ним в придачу — карикатурное мартышкоподобное существо, рекомендуемое авторами фильма как знаменитый, хотя и уродливый художник Тулуз-Лотрек; туда, в искусительные, эротичные, фамильярные кулисы, наведывается еще и коварный богатей, готовый давать деньги на роскошные шоу только при условии, что ему даст молодая премьерша, а она, пусть и названа куртизанкой, кочевряжится, жеманничает, предпочитает пылкого, вдохновенного, но бедного, пока, в конце концов, не умирает на сцене в финале спектакля-аллегории от приступа чахотки, и поэт — в отчаянии, и подлого поклонника окатывают презрением, и все поют и плачут, даже карлица с негром и Тулуз-Лотрек.

Баз Лурман, снявший эту историю, где смешаны коллизии пуччиниевской «Богемы», «Дамы с камелиями» Дюма-сына и десятков расхожих реприз и персонажей классических венских оперетт, где с постмодернистским форсом герои исполняют куплеты на мотивы самых известных шлягеров прошлого столетия — от Химмерштейна до Боуи с Элтоном Джоном, а в кульминационный момент хором и притом своими собственными голосами (и Николь Кидман — прима кабаре Сатин, и Эван Макгрегор — молодой поэт Кристиан, и все вьющиеся вокруг них карабасы и тулуз-лотреки поют без дублеров) затягивают «Show Must Go On», сочинил, кажется, не просто густую киноокрошку, куда каждую минуту, чтобы зрители, не дай Бог, не затосковали, швыряет то шутку, то гэг, то арию, то дуэт, то гигантского слона из папье-маше, то горсть, а то и ведро мишуры, а манифест, да еще и ноту протеста.

Дело не в его личной авторской декларации о «Мулен Руж» как о «фильме красного занавеса», а, пожалуй, в самом занавесе, который после нескольких пассов дирижера распахивается в начале картины, открывая ее вступительные титры. Год назад мы ведь видели уже этот старомодный театральный плюшевый занавес в увертюре «Танцующей в темноте» Ларса фон Триера. Триер, самый последовательный современный прокламатор правды на экране, главный идеолог «Догмы», призывающей режиссеров отказаться от целлулоидной лжи, мистификаций и спецэффектов, помимо прочего, искусно поиздевался в своем трагическом фильме о несправедливо осужденной к повешению слепой эмигрантке над одним из сокровенных американских культурных символов — мюзиклом. Для его героини фальшивые, сладкозвучные сентиментальные сюжеты оперетток — суррогат счастья, которым так фатально обделила ее жизнь. Но насколько личная драма Сельмы — ее собственная убогая, каторжная, нищая жизнь и слепота, обреченный на такое же увечье ребенок, преступление, в котором она не виновна, судейская черствость и казнь — обжигающе неоспоримее, чем имитирующие чувства куплетные мелодрамы! И не в том дело, что по сравнению с вулканично темпераментной Бьорк — Сельмой Кидман — Сатин кажется замороженной треской из супермаркета. Будь она хоть в сто раз эмоциональнее, для виртуозного клипмейстера Лурмана, мастера цитат и температуры бенгальского огня аттракционов, она все равно оставалась бы функциональным элементом зрелища. Артист тут уравнен в правах с декорацией и хореографическим номером, он и не обязан претендовать на большее: бутафорские, условные страсти требуют ревностной иллюстративности, и только. Лурман защищает мюзикл и подтрунивает над теми, кто «стремится внушить зрителю сон, будто он видит реальность через нечто подобное замочной скважине», но, на самом деле, убаюкивает публику куда более циничными методами, погружая ее в калейдоскоп мельтешащих красочных картинок и вполне хладнокровно лишая ее даже крохотного шанса на чувственное переживание, возможность думать и сострадать.

Собственно, здесь проходит граница между искусством и шоу, которое, хоть ты тресни, продолжается. Современное коммерческое кино старается поразить публику все большей роскошью, дороговизной, размахом, богатством трюков и спецэффектов, методично девальвируя на экране человека, представляя его душевный мир скудным и пошлым. Это может быть экшн, где все сводится к мускульной агрессии, а может и водевиль, где дрыгаются канканные ножки и в тысячный раз повторяются плоские анекдоты. Но ни жизнь, ни смерть героев не предполагают здесь ни твоего соучастия, ни участия. Сколько бы ни истратили постановщики клюквенного сока на имитацию крови, как и должно в оперетте, артисты в финале обязательно воскреснут и выскочат на поклон с широкими улыбками. Когда нет потребности задумываться над сущностными проблемами, только и остается, что тщиться перещеголять друг друга в штукарстве. Танцевать в тесноте. Истинная ахинея нынешней ситуации в том, что кордебалет возомнил себя более талантливым и важным, чем солисты. И даже пускает им в спину шпильки. Готов согласиться, что Лурман пляшет в этом кордебалете в первой линии, но китч и мишура все равно ведь никогда не станут бриллиантами, славу которым поет, раскачиваясь на трапеции под сверкающим куполом «Мулен Руж», его холеная героиня.

А одинокий танец в темноте затрапезной триеровой Сельмы будет надрывать зрительские сердца и вызывать очищающие слезы вечно, доказывая, что и за «красным занавесом» иной раз оказывается подлинное, а не сусальное золото.