И в 70 лет Эдуард Митницкий остается одной из самых заметных фигур в украинской театральной режиссуре.

Во внешности Эдуарда Марковича Митницкого есть что-то библейское. В ореоле седой шевелюры над крутым лбом, с острыми, проницательными глазами за тяжелыми, мудрыми веками он чуточку напоминает ветхозаветного пророка. Не из самой Книги, а детских ее изложений, где ужас Истории как бы ослаблен слишком красивыми и добродушными для того, чтобы считаться правдивыми, иллюстрациями. То есть хочу сказать, это пророк не настолько яростный и неистовый, чтобы с ним нельзя было рядом находиться. Это никак не означает, что Митницкий не умеет быть грозным или убийственно нелицеприятным. Наверняка умеет. Охлаждение в отношениях с ним ощущаешь безошибочно. О, искушенный театральный политик, он знает, как управлять температурой диалога. Его подчеркнутая учтивость иногда колет, как вовсе не бутафорская рапира. Он принадлежит к не столь уж распространенной породе людей, которые превыше всего ценят собственный кодекс чести, руководствуются некими неукоснительными внутренними правилами. Это отчасти делает их уязвимыми, ибо и без того от природы не каучуковый хребет у них с возрастом только твердеет, что, естественно, лишает их свободы столь привычного для наших соотечественников маневра, когда обстоятельства принуждают, ну, слегка согнуться, полебезить в нужном месте и нужному человеку, слизнув в итоге с губ не горькую слюну унижения, а сладкую пенку благополучного решения. Иногда это оправдывают интересами общего дела. Митницкий — максималист. Он предпочитает хитрость, дипломатическую игру, психологическую интригу, но не угодливость. Потому, даже возражая ему, не принимая некоторых его поступков, скептически относясь к его категоричности, его не перестаешь уважать. Ревнив, строг, слишком подозрителен и пристрастен, зато ведь и характер — кремень, а не студень.

Кажется, Корнею Чуковскому принадлежит бесподобная фраза о том, что в «нашей стране нужно жить долго». А какой волей и стойкостью надо обладать при этом, чтобы что-то еще и совершить?! Митницкий, которого в жизни немало щипали и пинали, при этом все-таки очень счастливый и удачливый человек. Он сделал то, чем, по большому счету, не может похвастаться никто из его ровесников, да, впрочем, и единицы более молодых режиссеров: создал свой театр. Не в смысле какой-то оригинальной художественной системы, но Дома. Авторские системы в театре — это, в сущности, прекрасные мифы. Станиславского или боготворимого Митницким Мейерхольда можно трактовать, как вздумается последователям. Но вывеска, марка, помещение — это безусловные понятия. Митницкий такой театр построил и сделал его одним из самых популярных в Киеве. Театр, как он сам выражается, «на выселках» — драмы и комедии на Левом берегу. Конечно, это не просто стены. Пока их возводили, реконструируя ликвидированный кинозал (вот ведь гадкая была у советской власти особенность — не устанавливать нечто в культуре прочно, а приспосабливать под временные нужды; в результате сегодня в столице настоящие театральные помещения — еще добольшевистской эры), мобильная труппа Митницкого бродила по всем городским площадкам, и ведь и премьеры случались знатные («Оптимистическая трагедия», к примеру, или явно недооцененный критикой «Гамлет»), и азарта и истовости актерам было не занимать. А главное, даже в «кочевом» состоянии Митницкому удавалось не просто держать пристойный уровень спектаклей, но последовательно проводить свою художественную стратегию. Он, при всех его творческих амбициях, создавал театр без фанаберии и снобистского шика, театр в лучшем смысле слова обывательский — теплый, понятный, человечный. Здесь и сегодня ценят внятность — сюжета, эмоции, психологического образа. Пустой, без публики, театр для Митницкого — мертвый театр.

Возможно, он прав. По крайней мере, время подтвердило его дальновидность. Он сумел собрать отличную, тренированную, темпераментную и очень дружелюбную по отношению друг к другу труппу, в которой, по его гордому признанию, «ни один способный артист не был зажат, и ни один бездарный — не занял место способного». Он не жадничал, постоянно пуская в свой театр других талантливых режиссеров (черта среди художественных руководителей весьма, увы, редкая). Он привел в свой коллектив в начале 90-х группу энергичных современных постановщиков — своих питомцев из Киевского театрального института. Нынче принято даже говорить о «школе Митницкого». Все-таки, наверное, это понятие скорее чисто статистическое, чем методологическое. И это, между прочим, лично я тоже отнес бы к достоинствам Эдуарда Марковича. Выходцы его мастерской — разные, даровитость и дурь, пристрастия и антипатии, доблести и дефекты у каждого из них собственные. То есть, надо полагать, несмотря на свой довольно колючий и авторитарный (а иной у лидера театра и быть не может, давайте уж честно) характер, он по отношению к своим ученикам проявляет редкую терпимость, не подавляя, а, напротив, стараясь распознать и поддержать их личную индивидуальность. Насколько этот принцип помог Театру драмы и комедии, нечего и говорить. Молодые режиссеры принесли на его сцену дух нового времени, к которому сам Митницкий относится, кстати, не только без обожания, но даже с брезгливостью, о чем можно судить и по его публичным словесным эскападам, и по спектаклям, например, яростному толстовскому «Живому трупу». При этом, констатируем без малейшего ехидства, театральный директор все-таки побеждает в нем желчного социального критика. Он продолжает строить театр, привлекательный для публики, которая время пусть и ругает, но принимает. Публика жаждет дозированного сантимента и комических зрелищ, и Театр с Левого берега поставляет ей их щедро и исправно. Сам Митницкий, между прочим, прекрасно осознает, что ставка на пустую развлекательность неминуемо ведет к девальвации профессии. Он в меру сил старается этот процесс максимально затормозить, хотя бы раз-два в сезон объединяя коллектив вокруг серьезного названия, излучающего значительные идеи, утверждающего не эфемерные нравственные максимы. Он занимается внутри труппы «моральной профилактикой», устраивая нерадивым или оплошавшим показательные разносы. И все же, все же...

Режиссер, простите за трюизм, — профессия демиургическая. Создавая на сцене особый мир, постановщик, даже самый захудалый, чувствует себя богом. И только от него зависит, каков будет этот мир — постылым, агрессивным, блеклым или карнавально радостным, волшебно прихотливым и светоносным. Как будут чувствовать себя в нем его обитатели-актеры, и с каким настроением будут пребывать здесь и покидать его гости-зрители. Митницкий, режиссер старой закваски и прочного ремесла, знает, что магия театра рождается в тишине, а не в оголтелом гаме, возникает из душевной аскезы, а не претенциозной пестроты. Однако он живет в эпоху шоу, где бога давно заместили проворные, не слишком разборчивые, меркантильные бесята. Его сильно тревожит, что в мире возобладал, по его определению, «театр забавы», что практически нет спектаклей, на которых бы замирало сердце — от сострадания героям, от переживания извергающихся на тебя истин, от восторга, в конце концов, от осознания того, каким прекрасным, чутким и великодушным может быть человек. «Как вам удалось сохранить до сих пор энергию, авторитет у актеров, занимаясь вот уже полвека такой немилосердной, требующей даже сугубо физической выносливости, не говоря уже об интеллектуальных и эмоциональных затратах, профессией?» — спросил я накануне юбилея Эдуарда Марковича. «А я отношусь к театру как верующий, — спокойно и твердо ответил он. — Я верю в его миссию, и за ее пределами, если откровенно, мне все глубоко неинтересно и отвратительно».

Блаженны верящие...