Ивану Дзюбе — семьдесят лет. Из них тридцать у юбиляра ушло на разъяснение миру того, что есть советская структура. Чего это стоило Дзюбе, знают только он сам да его близкие. И может быть, еще врачи-кардиологи. Но вот чего это стоило самой советской государственности, сегодня уже известно: она исчезла.

То, что это в значительной степени произошло по инициативе Ивана Дзюбы, вовсе не публицистическая гипербола, а исторический факт. В самом деле, ведь не с неба же свалился этот новый облик мира. Давайте попробуем определить, чьей «правой рукой» в новоевропейскую эпоху становится так называемое «национальное». Нет, не столько в популярном, патриотическом его значении, сколько в инстинктивном массовом понимании того, что с некоторого времени мировой труд подлежит специфическому территориальному разделению.

Со студенческих лет в Иване Дзюбе меня поражало его внимательное отношение к культурам всех этносов мира. Сначала казалось, что, скажем, якутофильство, юдофильство, армянофильство и прочая и прочая Ивана Михайловича, «патриота» и знатока множества «национальных культур», всего лишь — дружеские лояльные жесты собственно украинского патриота. И лишь потом, с немалым опозданием, я увидел, что на самом деле это — мировоззрение.

В сущности, во всей вселенной современных патриотизмов, Дзюба оказался единственным толкователем национального не как отталкивания «чужого», а диалектического к нему притягивания. Он как бы предложил другую модель этой вселенной. У Ивана Дзюбы — национализм органически, безболезненно врастает в мировое целое.

Иван Михайлович Дзюба родился и вырастал на Донетчине. То есть примерно там, где советские шахтеры из интернационалистических соображений пытались избить юного Василя Стуса, тамошнего учителя украинского языка и литературы, как раз за то, что он говорил на этом языке. Молодой учитель русского языка и литературы Иван Дзюба, вероятно, очень быстро распознал природу того «интернационализма»... Но дальше — больше. Аспирант-филолог, он в Киеве входил в ближний круг академика А. Белецкого, лучшего знатока мировой литературы всех ее эпох и народов.

Но гораздо интереснее дебют Дзюбы-критика в начале 60-х. Время внезапного кипения разнообразных подсоветских патриотизмов, ранее замороженных догмой. То была преимущественно «эмоциональная оппозиция». С поразительной скоростью скромный журнальный редактор опережает ее, и в середине шестидесятых возникает его рассуждение на категорически запрещенную тему. «Iнтернацiоналiзм чи русифiкацiя».

Дзюба рискнул в тысячах машинописных копий своего трактата, вынести историко-политический приговор самому могущественному государству мира, стремившемуся обойти «национальное». Обойти, наскоро заместив его суррогатами самодельного русского национализма.

«Iнтернацiоналiзм чи русифiкацiя» с поразительной точностью воссоздает сюрреалистический, мертвенно-лунный пейзаж формации, в своей политической самонадеянности решившей создать новую человеческую «общность».

Официальная пропаганда в ту пору обрядово цитировала строки поэта «...Чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем».

Известный киевский «маяковсковед» Мирон Петровский, один из первых читателей того трактата, так откомментировал эту строку: «Iнтернацiоналiзм чи русифiкацiя» — выразительная картина такого интернационализма». Особенно без Украины. Чье безмерное унижение и воссоздал Иван Дзюба.

А теперь — о биографии «новой общности советских людей». Таковая взорвалась именно так, как было спрогнозировано в «Iнтернацiоналiзмi чи русифiкацiї». Уже в конце 1980-х даже советской бюрократии было ясно, что в ту биографию ворвались силы, равные ядерному взрыву. А в особенности это было ясно бюрократии на советско-украинском пространстве, «представляющей» второй по численности этнос в той обреченной «общности». С конца 60-х и до конца 80-х в Украине не было ни одного партийного штаб-офицера, который не перелистал бы дзюбинский трактат. Прочли и, как потом оказалось, учли... Та бюрократия осенью 1991 года с неимоверной быстротой «спрыгнула» с «общности».

Дзюбинский приговор, объявленный в середине шестидесятых, в начале девяностых стал как бы руководством к действию... Когда руховцы опечатывали киевскую штаб-квартиру элиты, то в самом главном ее кабинете нашли томик «Iнтернацiоналiзму чи русифiкацiї». Который собственно и просуфлировал той элите ее столь неожиданное антисоветское поведение. Явление Дзюбы произошло в стране хотя и подъяремной, но гигантской, составлявшей фундамент (наряду с русскими) указанной «общности». Все остальное еще нужно внимательно изучить. То, как советско-украинский господствующий слой, — в совершенном соответствии с советами украинского автора! — молниеносно ушел за пределы «общности», тем самым превратив ее в фантом.

Очень показательно, что затем господствующее сословие пригласило Ивана Михайловича в состав Кабинета Министров. Вообще-то, за все последние десятилетия в Европе было всего несколько по-настоящему культурных министров культуры: Андре Мальро во Франции, Хорхе Семпрун в Испании. И был Иван Дзюба в Украине. И также показательно, что примерно с той же скоростью министр Дзюба ушел в отставку... Автор этих строк был свидетелем того, как экс-министр прощался со своим аппаратом. И на вопрос, как же, собственно, пан министр чувствовал себя «здесь», ответил: примерно, как Паниковский, который терялся среди большого скопления честных людей. Аппарат на мгновение опешил. А потом разразился хохотом. Вот так чиновный люд, смеясь, прощался и со своим министром, и со своим прошлым.

История Иван Михайловичем подчас делалась едва ли не в одиночестве. За вычетом, конечно, супруги, Марины Владимировны, преданнейшего друга. Киевский автор объяснил евразийскому Геркулесу: туника, его облегающая, уже отравлена. И произошло чудо: мир стал другим. Дело теперь — за нами. То есть за большинством...