Осип Мандельштам сказал как-то: «Девятнадцатый век был золотым, только мы об этом не знали». Борис Акунин принадлежит к числу знающих: для него девятнадцатый век — золотой хотя бы потому, что литература в эту блаженную эпоху «была великой, вера в прогресс — безграничной, а преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом».
«Классические криминальные романы» Бориса Акунина о Фандорине и сестре Пелагие посвящены прекрасному и благопристойному девятнадцатому столетию, и, возможно, одна из причин акуниномании кроется в трогательной картине, которую можно нафантазировать по этому поводу. Представьте себе, например: коленопреклоненный Борис Акунин вручает стопку своих романов, перевязанных розовой (или лучше — белой) атласной лентой некоему господину во фраке, символизирующему девятнадцатое столетие. Господин этот, приятный во всех отношениях, произносит в ответ любезную французскую фразу и, устав любоваться своим отражением в романах Тургенева и Толстого, отправляется глядеться в зеркало акунинских творений.
Нужно признаться, что зеркало это девятнадцатому веку льстит. Правда, самую малость и, судя по всему, именно благодаря авторской тоске по изяществу и вкусу «золотой» эпохи. Увы и ах, в наше грубое и циничное время и того и другого осталось мало. Даже смысл этих слов понемногу становится темен: в неклассических криминальных романах говорят «Мочить их всех!», а не «О дамы, проявите снисходительность! Мсье Гош такой великолепный рассказчик!». Бешеный успех романов Бориса Акунина свидетельствует о том, что читатели по-прежнему тянутся к изящной словесности, а не к чернухе и порнухе, как ни пытаются авторы чернушных и порнушных опусов внушить публике обратное.
Старания последних, впрочем, вполне понятны: кто же иначе будет раскупать их опусы?! Нужно же убедить читателей в том, что они могут от души наслаждаться только матерной бранью или бессвязными фразами без сказуемых и подлежащих. Картинка в результате выходит примерно следующая: автор чернушной литературы (ну, скажем, этакий развязный Базаров) говорит читателю — смущенному Аркадию Кирсанову: «Друг мой Аркадий! Не читай про красивое — это ведь смешно и ретроградно», но тут появляется элегантный Павел Петрович (Борис Акунин), вежливо произносит: «Мon cher, прочитайте-ка лучше эту вещицу...» — и оставляет Аркадию хорошо написанный роман в черно-белой обложке. И друг-читатель, уставший от крови и угара, умиротворенно улыбаясь, читает о «юном старичке» Фандорине и монахине Пелагие.
Правда, есть в акунинских романах одно горестное обстоятельство: речь в них идет о девятнадцатом веке накануне упадка. Рои варваров еще не появились на горизонте, и акростихи слагают не в забытьи, а в здравом рассудке и ясной памяти, но курсистки уже стриженые, и студенты постреливают в губернаторов. Словом, революция если не на пороге, то на подступах к оному, а, значит, скоро закончится «золотой» девятнадцатый век и начнется «железный» двадцатый, в котором уж не найдется места ни Фандорину, ни сестре Пелагие, в миру московской дворянке Полине Лисицыной.
Акунинские романы вызывают у читателей ностальгическое чувство: по девятнадцатому веку можно скорбеть, как по утерянной родине, а заодно и пополнять свой словарный запас забытыми выражениями вроде «Фи, комиссар! Вы в обществе дам!» или «Фи, Мишель! Что за манеры!». Последнее особенно полезно, если вспомнить, что ни манер, ни дам (как и джентльменов) в наше время почти не осталось. Какие там манеры в эпоху «тотального стеба»?
Акунин, может быть, и не стремится воспитывать и морализировать, но выходит это у него как-то само собой, между прочим. Возьмем, к примеру, милую авторскую игру с именами исторических персонажей. В романах Акунина Скобелев назван Соболевым, баронесса Вревская — Врейской, Горчаков — Корчаковым, Витте — Литте, Куропаткин — Перепелкиным и т. п. Одни читатели забавляются, разгадывая акунинские имена-перевертыши, другие верят писателю на слово. Особо любознательные даже наводят справки по поводу «белого генерала» Соболева и выясняют, что это не кто иной, как Скобелев. Воспитательное воздействие здесь налицо, хотя автор, возможно, к этому и не стремился.
Я, к стыду своему, не смогла сразу разгадать Перепелкина — Куропаткина из «Турецкого гамбита»; спасибо, знакомый московский аспирант-историк помог. Он же и притащил мне этот роман, заверив при этом, что я проведу над книжкой минимум одну бессонную ночь. «Да это же массовая литература!» — уязвленно воскликнула я, в чем раскаялась, прочитав первую страницу. Роман действительно не отпустил меня до утра, и в результате я стала акуниноманкой.
Поразительный факт: романы Бориса Акунина на книжных рынках выставлены одновременно на раскладках элитарной и массовой литературы и раскупаются с одинаковым успехом. Фандорина и сестру Пелагию обожают и в том и в другом лагере. Акунин сейчас занимает в читательском сознании ту нишу, которую во Франции девятнадцатого века занимал Александр Дюма-старший. Не знаю, польстят ли писателю лавры автора «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо», но, по-моему, это большая честь. Кстати, Борис Акунин мог бы пойти по стопам Дюма и основать собственную газету, но назвать ее не «Мушкетер», а «Фандорин» или еще лучше — «Пелагия». Вот бы женщины-читательницы обрадовались!
Кстати, о женщинах. Эраст Фандорин, конечно, душка, но сестра Пелагия прекрасному полу нравится еще больше. Может быть, потому, что в «Черном монахе» она разоблачила и высмеяла претенциозную роковую женщину Лидию Евгеньевну Борейко. И последнюю сурово наказали: запретили в течение месяца надевать черное, пудриться и пользоваться косметикой. Какой реванш! Как известно, в романах не роковые женщины редко побеждают вамп. А ведь эти фатальные особы тем только и замечательны, что, как писала Тэффи, носят «черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге, стилет за воротником, четки на локте и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке». Итак, долой «императрицу Ханаанскую», стервозную Лидию Евгеньевну, и да здравствует милая сестра Пелагия!
От любви к романам Бориса Акунина мы докатились до сущей акуниномании. Я лично об этом не жалею. Хотя творить себе кумиров никому не советую. У акуниномании, как и у всякого литературного фанатизма, должны быть свои пределы.
