Романы Бориса Акунина читают, но и поругивают. Наверное, от смущения. Негоже, мол, серьезным, интеллигентным людям пристращаться к бульварному чтиву, прикидывающемуся к тому же едва ли не русской классической литературой. Итак, суммируем эти глухие инвективы.

Обвинение 1: книжки в глянцевом переплете, к тому же детективы.

Обвинение 2: использование сокровищницы русской литературы в корыстных целях. И, как отягчающее обстоятельство, — литературы мировой.

Обвинение 3: дело, конечно, добровольное, но всем достоверно известно, что писатель в России — больше чем писатель; «глаголом жечь» должен, а тут никакого давления на аудиторию, которой от этого становится даже как-то неуютно.

Господа присяжные, еще ряд обвинений!

Распорядок дня подсудимого представляется литературным критикам таким: утром он глотает пыль в библиотеках и исторических архивах, постигая реалии, так сказать, и оттачивая стиль, днем учит сто языков, налегая на японский, занимается восточными единоборствами, затем воровато штудирует классиков (что бы умыкнуть?), по газетам и ТВ-новостям изучает современную жизнь, а под покровом ночи, при свете абажура, с ножницами потрошит и препарирует наше с вами достояние — мировую литературу. В коллекции рецензий на его произведения мы находим термины «компиляция» и «плагиат», даже Борхесом его ругают, и то, имея в виду Борхесову, наивысшую, степень литературного мошенничества. По мнению критиков, Честертон, По, Конан Дойл, Сю, Стаут и многие другие покойники из-за сочинений г-на Акунина должны «дружно перевернуться в гробах». Но я думаю, критики могли вспомнить еще и таких уважаемых усопших, как Федор Михайлович Достоевский и Владимир Набоков. Да и не только их. При этом проза Акунина — многоуровневая, читатель воспринимает ее в меру своей образованности. Не понял ничего — тебе остается детектив, да ведь и он не плох. Как проговорился автор устами своего Тригорина в «Чайке» собственного изготовления, «криминальная повесть в духе Шарля Барбара — оригинально и ново для русской литературы».

Известный писатель Даниил Хармс мог бы сказать о Б. Акунине так:

«Шел Борис Акунин по улице, упал и умер. От скромности. Просто он создал собственную пьесу «Чайка» и поместил эту «Чайку» под одну обложку с чеховской, обозвал ее комедией в двух действиях, превратил в фарс в детективной обертке, да еще с кинематографическими вспышками. Настоящая чайка подумала, что Борис Акунин — хулиган, и стала представлять, как она нашлет на него столбняк, и он умрет. Но потом чайка вспомнила, что Акунин — хулиган с пятерками в дневнике, и на его шалости посмотрела сквозь перья. Тогда Борис Акунин ожил и стал опять играть разными языками и стилями, жанрами и образами, историческими фактами и фантазией, реальностью и вымыслом, во времени и пространстве, и все это на страницах своих книг, подобно тому, как котенок гоняется за своим хвостом».

В своей беллетристике г-н Акунин выкидывает удивительные кунштюки. Да, правда, герой его «Городской серии» Эраст Фандорин — чиновник особых поручений при московском генерал-губернаторе, красавец тонкого воспитания, наделенный сверхчеловеческими способностями, любимец женщин и таинственных приключений, произошел от Джеймса Бонда, Шерлока Холмса, отца Брауна, японских самураев и Бог знает от кого еще. Это вам не Мичурин расстарался, тут, правду сказать, гибрид-то почище будет. Мой приятель видит в нем даже черты добрейшего Глеба Жеглова. Нет, наверное, у него развилась нервная болезнь... А то возьми душевнобольного героя романа «Пелагия и черный монах» Лаэрта Терпсихорова. Вследствие патологического недоразвития собственной личности он всегда перенимает черты литературного персонажа книги, которую в данный момент читает. Во избежание буйного помешательства врачи заперли его дома с книгой Достоевского «Идиот» для придания пациенту окраски личности смиренного князя Мышкина. Как начал изучать эту книгу, так и должен читать ее всю жизнь. Но вот попались ему «Бесы»... Тут, понятно, г-н Акунин на авторитетов замахивается...

Лирическое отступление «про это». Чувства «к березке под моим окном» (вы понимаете, о чем я) — из разряда интимных; современному писателю или поэту трудно явить таковые на публичный суд, не рискуя наморщить чей-то нос. Некоторые выкручиваются с помощью резных калиток. Можно обратиться по-французски «Mon Amour» — все равно никто не поймет. Еще можно обойтись образом самолета или дирижабля в огне, но есть опасность, что произведение станет гимном. Гимн — еще хуже, чем читательский нос. В беллетристике Бориса Акунина — о чудо! — эта любовь материализована естественно. Чувства автора к России не похожи на разухабистое «Я так Россию люблю, что, боюсь, изнасилую!», от которого — только изжога. С другой стороны, в иронических хрониках нравов страны «скифов и азиатов» нет у писателя и комплекса неполноценности. Карма у него такая.

В России Акунин популярен уже несколько лет. У нас, в Украине, почитателей у него гораздо меньше. Даже в Киеве. Даже среди богемы. Говорю знакомому журналисту: «Ты похож на Фандорина», а он: «А кто это?». Бальзаковского возраста журналистка переспрашивает имя автора и записывает на клочке бумаги: нужно будет почитать. Хотя торговцы и на Петровке, и в «книжном» «Квадрате» у парка Славы не удивляются, сразу понимают, о чем я. Говорят: «Красный петух» еще не вышел». Или: «Любовницу смерти» привезут в воскресенье». Читайте Акунина, и эти диалоги не покажутся вам сюрреалистическими...