Вот уже несколько столетий ученые-историки спорят о том, обратимо ли время. Началось, собственно, с того, что неаполитанский мальчик Джамбаттиста Вико сверзился с лестницы вниз головой, ударившись о камень. Встав, он вдруг ощутил в ушибленной головке великое множество ей ранее не ведомых мыслительных возможностей. Что-то удачно сдвинулось в нейрофизиологической структуре детского мозга — и мальчик впоследствии стал ученым, на пороге XVIII века предвосхитившим развитие европейской гуманитарной мысли последующих столетий. В год смерти Петра I, в 1725-м, вышла книга профессора Неаполитанского университета Вико «Новая наука», в которой весьма впечатляюще предстает картина круговращения времен...

Вместо академических споров на эту тему достаточно взглянуть на русскую историю. Скажем, начиная с Ивана Калиты — с перенесения в 1328 году митрополии из Владимира в Москву. Великие князья стремительно превращаются в царей, а некогда захолустная феодальная структура становится, после «приобретения» громадных пространств на востоке, юго-востоке и западе, гигантской полуимперией. И вот, на исходе XVI века, начинается столь же стремительный декаданс династии Калиты, и вовсе закончившийся тотальной катастрофой русской государственности, так называемым Смутным временем. В самом его начале убили ребенка — царевича Дмитрия, потом царя-полуребенка Федора, а в конце, в уже романовской Москве, молодая династия, утверждаясь, повесила четырехлетнего сына своей былой соперницы Марины Мнишек. Таков дебют Романовых, загадочно равный екатеринбургскому их схождению в подвал ипатьевского дома в 1918-м. Пушкин, изучив все доступные ему источники, написал «Бориса Годунова» — драматизированное предупреждение о возможности новой катастрофы. И не был услышан. Какой-то щелкопер так откликнулся на первое издание пушкинской трагедии: «Увы, убогая обнова/ на Новый год».

Итак, «Новый год», новый век русской истории. Начинался он с царя Михаила, умевшего только плакать да молиться, а закончился исполинской фигурой его внука, на протяжении всего лишь двух десятилетий совершенно обновившего свое сверхгосударство. Правда, заплатив за те, скажем так, реформы цену где-то в четверть всех русских жизней.

Начинается XIX век — с его абсолютным физическим преимуществом России в тогдашнем мире, век многообразных демонстраций ее невероятных ресурсов. Но в интеллектуальном и художественном подполье империи, едва помещавшейся на трех континентах, возникает смутное предвестие новой катастрофы. Грядущего «переиздания» Смутного времени. И таковое не преминуло грянуть... Александр Блок-поэт в своей лирике с устрашающей силой соединил все те предвестия, а тот же Блок-историк в книге «Последние дни императорского режима» представил страшную картину крушения всех основных «силовых» институтов империи. В несколько сезонов Россия превращается в гигантское выморочное пространство. Соответствие началу XVII века полное и беспросветное. А вслед за тем из кровавой пены того исторического шторма снова возникает сверхгосударство. С теми же амбициями и позывами к мировому господству.

Но теперь у истории, ускоренной технологией, уже другие темпы. Три с чем-то века правления Калит. Триста лет романовского дома. И наконец, семьдесят с лишним лет советской России — исторический возраст, уже равный одной человеческой жизни. И снова катастрофа могущества, загадочно обернувшегося слабостью. Но одновременно эта катастрофа, по некоторым особенностям своего национального сценария, так и просится в оперетту, политическое кабаре и другие сходные жанры, мгновенно освоенные профессиональными зубоскалами — под бурные и продолжительные аплодисменты.

Но вот именно они — акустический сигнал того, что период полураспада отчасти пройден. Смутное время в третьем его российском переиздании заканчивается. И книга национального существования снова открывается — и снова на той же странице. Совсем как в «Новой науке» Джамбаттисты Вико...

Возле здания Государственной думы буйствуют молодые люди, родившиеся чуть позже смерти Брежнева. У одних майки с изображением Сталина, у других плакаты с надписью «Со Сталиным в XXI век!». В самом здании той думы триста депутатов дружно вотируют «обращение к президентам Российской Федерации, Белоруссии, Республики Молдова и Приднестровской Молдавской Республики (так!)». Обращение, толкующее о необходимости «союза» всех этих стран. Это пока еще словесное воспроизведение прутского похода Петра I, некогда, собственно, и создавшего тот «союз». И в границах того же политдня — пресс-конференция шести из восьми членов ГКЧП. На которой бывший вице-председатель Совета обороны СССР г-н Бакланов заговорил о некоторых позитивных, по его разумению, «симптомах» со стороны Путина, особенно во внешней политике. На что бывший же вице-президент Янаев бросил реплику: «Ну это же на уровне риторики, Олег».

Что ж, сразу после краха ГКЧП «Правда» написала о путче: «Дурацкое дело нехитрое». В самом деле, нехитрое. Носить майки с портретом диктатора. Сочинять дурацкие обращения к фантомной «Молдавской Приднестровской». И собираться на вечеринках памяти неудавшегося государственного переворота. Это все действительно несерьезно. То есть — покамест несерьезно.

Куда серьезней другой «симптом» «во внешней политике» послекризисной России во все времена. А именно — инкорпорация Украины.

Так было после первого «смутного времени», в хронологических окрестностях которого начинается «воссоединение» Украины, закончившееся во времена Петра катастрофой украинской элиты.

Так было и во время второго сеанса «смутного времени». В самом его разгаре московское большевистское правительство посылает на уже суверенную Украину неисчислимые полчища полковника Муравьева.

Что же произойдет в третьем, последнем случае столь повторяющейся истории? Получится, в общем, как всегда? История действительно повторяется. Но ведь не бесконечно. Современный человек напоминает неаполитанского мальчика, который некогда упал вниз головой с лестницы. Только наш современник свалился оттуда — с совершенно противоположным умственным результатом. Знаменитый роман Джойса «Улисс», как известно, написан всецело под влиянием указанной «Новой науки» Вико. В том романе один из главных героев говорит: «История — это кошмар, от которого я хочу проснуться».