Ответ на вопрос о происхождении небольшой брошюры, сыгравшей столь зловещую роль в истории, дал в своей монографии известный ученый и публицист Вадим Скуратовский.
Книга Вадима Скуратовского, выпущенная издательством «Дух i лiтера», называется по-деловому: «Проблема авторства «Протоколов сионских мудрецов». Литературоведческое исследование такого типа всегда хранит отпечаток детективной истории: вспомним хотя бы с каким неослабным вниманием смотрелись некогда телевизионные рассказы — исследования Ираклия Андронникова. Хорошо, что Вадим Леонтьевич не придал своей работе нарочито увлекательного характера: применительно к такой роковой теме это было бы бестактно. Впрочем, интерес к проблеме авторства пресловутых «протоколов» никогда и не сопровождался сугубо культуроведческим любопытством. Он скорее близок к вечному тяготению человечества к тайне мирового зла.
Собственно, в определенном смысле проблемы авторства «Протоколов» не существует. Уже первое печатное свидетельство об этой брошюре, опубликованное консервативным российским публицистом М. Меньшиковым в газете «Новое время» в 1902 году, усматривало в авторах сочинения «людей с повышенной температурой мозга». Затем в газете известного тогда погромщика П. Крушевана печатаются сами «протоколы», следует серия все более расширенных публикаций вплоть до текста, вошедшего в состав книги некоего С. Нилуса «Великое в малом и антихрист как близкая политическая возможность» (1905 г.). Далее пошли уже — с начала 20-х годов — переводы на европейские языки, широкое использование «Протоколов» антисемитами всего мира и особенно нацистами.
Протоколы сверхтайных совещаний безымянных главарей мирового еврейства, а одновременно и масонства, содержавшие жуткие абстрактные поучения и замыслы вселенской пагубы, якобы загадочным образом просочившиеся в прессу, были очевидной и весьма вульгарной подделкой. Сомнения, высказанные образованным консерватором Меньшиковым, вскоре получили полное подтверждение. Оказалось, что «Протоколы» являются перепевом политического памфлета или, лучше сказать, антиутопии французского адвоката Мориса Жоли «Диалог в аду между Маккиавелли и Монтескье, или Маккиавеллистская политика в ХIХ веке», вышедшей в свет в 1864 году. Брошюра Жоли по своему содержанию была предостережением европейской общественности относительно угрозы того режима, который мы называем сейчас тоталитарным и зародыш которого тогда видели в диктатуре Наполеона III. Это либерально-гуманистическое предостережение было переписано авторами «Протоколов» весьма небрежно и грубо и при этом с полной сменой политических адресов.
Нет возможности приводить здесь всю историю «протоколоведения». Проблему подлинности «Протоколов сионских мудрецов» рассматривал даже суд в Берне в ноябре 1933 — мае 1935 гг. Вне всякого сомнения, «Протоколы» являются фальшивкой, и в этом смысле проблема решена. Но неясно, кто именно их сфабриковал.
Сенсацией стало свидетельство княгини Ржевуской-Радзивилл, заявившей в 1921 году, что она видела в Париже рукопись фальшивки, изготовленной по заданию главы русского зарубежного политического сыска Рачковского некими Матвеем Головинским и Иваном Манасевич-Мануйловым. Факт этот вскоре подтвердила и американка Генриетта Херблат. Однако эти два свидетельства остаются до сих пор единственной тоненькой нитью, связывающей литературную провокацию крайне правых российских сил с конкретными исполнителями. Они сразу же были подвергнуты сомнениям, не лишенным оснований, и дальнейшие поиски не привели к окончательному ответу на вопрос, кто же все-таки создал эту фальшивку. Исследования продолжаются, есть новые факты, подтверждающие возможное авторство Головинского, но проблема остается.
Вадим Скуратовский пошел иным путем: он впервые как литературовед и культуролог сопоставил с текстом «Протоколов» все известные сочинения Матвея Головинского. Их всего четыре: «Доктор Фауст. Из записной книжки писателя», «Доктор Фауст. Опыт критики буржуазной морали», «Черная книга германских зверств» и «Беседа дедушки о болезни «сыпной тиф». Сравнительный анализ текстов позволяет с очень высокой степенью вероятности утверждать, что автор «Протоколов сионских мудрецов» и автор упомянутых книжечек — одно и то же лицо. Хотя полностью альтернативных гипотез о возможных иных авторах фальшивки это не исключает.
Вот, пожалуй, и все касательно проблемы авторства «Протоколов сионских мудрецов». На этом можно бы и закончить рецензию, но самое интересное, однако, здесь только начинается. Вадим Скуратовский не только произвел кропотливый текстологический анализ, не только показал литературные штампы и общие места конкретного автора. Неожиданно мы оказались в мире идеологических и культурных парадигм, живущих в русской культуре вот уже более двух столетий. Этот уровень и даже самостоятельный предмет исследования представляется наиболее интересной стороной книги Вадима Скуратовского.
Автор хорошо известен как необыкновенный эрудит, прекрасно осведомленный о массе исторических деталей и человеческих судеб России, Украины и Западной Европы минувших двух-трех столетий. Нередко за калейдоскопом имен и событий в его монографии крайне трудно следить, но все же никакое изложение не заменит тех живописных мелочей и многозначительных свидетельств, которые читатель должен найти в книге сам. Если речь идет о главном, то за всеми поведенческими штампами литературного и идеологического быта, за тем, что в семиотике называется «культурными стратегиями», открываются многие неожиданные вещи. Оказывается, манера «разоблачительного мифа», то есть попросту вкладывания в уста идейного противника неких якобы «саморазоблачений», была распространенным литературным жанром, которого не чуждался и Пушкин. Автор разбирает несколько таких «пастишей» («пародий-подражаний»), и мы оказываемся в опасной близости к высокой литературной среде, предварявшей некоим образом будущую низкую продукцию типа «Протоколов». Автор очень убедительно показывает общую атмосферу постоянной полемики с французской цивилизацией и европейским либерализмом, существовавшую в России со времен Французской революции и императрицы Екатерины. Главная парадигма литературы, порождаемой в этой атмосфере, — идея неизбежности перерождения либерального конституционализма в некий самый страшный вид деспотии, ныне именуемый тоталитаризмом. Разоблачению лозунгов свободы, равенства и братства равным образом посвящены и «Протоколы сионских мудрецов», и бульварно-публицистические, по характеристике Скуратовского, рассуждения Головинского о стратегии мировой культуры. Подводя итоги «анализа мировой проблематики в миниатюрах («психограммах») Головинского и сопоставляя одну из них с «Протоколами», автор заключает, что такая «психограмма» является «наикратчайшей аннотацией» «Протоколов»: «Обобщенный образ христианского энтузиазма... не только повторяет «протокольный образ» псевдовластия и массы, «плетущихся» за лидерами и «ораторами» с их «утопическими» «великими принципами», но и резонирует категорией напрасных жертв, тщетного и бесплодного «мученичества», категорией, одной из центральных в семантической системе «Протоколов сионских мудрецов».
Сама идея «заговоров», столь органичная для российского политического быта ХVIII — XIX столетий — от гвардейских переворотов вплоть до декабристов и народовольцев, свидетельствует, как и многое другое, о специфически российских истоках идеологемм, использованных в «Протоколах». Быть может, иногда автор увлекается и, по крайней мере, несколько неточен. Так, кажется уж очень сомнительной связь идеи «невидимости» «мудрецов» с общей идеей падения роли наглядности в современной науке — она не была ясна даже физикам-теоретикам начала века. Хотя ссылка на «человека-невидимку» Уэллса не лишена убедительности, у самого великого фантаста тема невидимости навеяна, скорее всего, чрезвычайно всех взволновавшими тогда (рентгеновскими) «Х-лучами». Вряд ли стоит связывать идеологеммы полицейской фальшивки со столь высокими научными исканиями.
Но, увы, автор совершенно прав, когда, в конце концов, проводит параллель между идеологическими штампами, на которые опирается мысль Матвея Головинского, и системой образов и понятий, реализованных в одной из самых высоких и трагических страниц истории российской цивилизации — в «Легенде о Великом инквизиторе» («Братья Карамазовы») и особенно в «Бесах» Достоевского, в обвинениях духовно-политической Европы и одновременно покаянных саморазоблачениях этого бывшего фурьериста. Едва ли не самое сенсационное во всем этом — то, что Достоевский был осужден по делу петрашевцев вместе с отцом Головинского, предполагаемого автора преступной фальшивки.
Анализ культурно-политических установок и парадигм, создававших «языковой каркас» российского общественного сознания ХIX — XX столетий, стал по существу главной задачей Вадима Скуратовского и как бы увел нас в сторону от проблемы авторства «Протоколов сионских мудрецов». Но, по сути, это придает только новую форму проблеме. Кто же написал «Протоколы» — не в смысле личности, а в смысле политической и культурной идентичности ее предполагаемого автора?
Исследуя характер симпатий и антипатий Головинского в сравнении с позицией автора «Протоколов», Скуратовский показывает постоянную их «инверсию»: ультралевое постоянно переходит в ультраправое. Да, позиция и «Протоколов», и автора «психограмм» является странным образом то левой, то правой. По сути, однако, никаких колебаний здесь нет. Вадим Скуратовский убедительно демонстрирует «лево-правую» идентичность Головинского: ведь критика европейской цивилизации опирается на архаичные идеалы патриархальной солидарности, «феодального социализма», которые тождественны у консерваторов и ряда революционных социалистов (применительно к европейским правым и левым это, к слову, хорошо показал Карл Манхейм).
И все же! Кто тот человек, который наиболее обоснованно подозревается в изготовлении брошюрки, о которой Скуратовский вполне справедливо говорит: «Эта копеечная брошюра — копеечная свеча, от которой и заполыхали ведьмины огни века, испепелившие миллионы человеческих жизней»? Кто был среди самых злостных поджигателей ведьминых огней?
Здесь, мне кажется, можно высказать автору монографии упрек в том, что при всех оговорках относительно вульгарного уровня писаний Головинского он все же попадает в слишком лестную для него литературно-философскую компанию.
Я обратил бы внимание на такое обстоятельство: один из самых пылких антисемитов (если автором «Протоколов» действительно является Матвей Головинский) в брошюрке 1914 года о «германских зверствах», столь же беспардонно лживой, выражается о «германском засилье» так же злобно, как недавно о евреях, и даже защищает евреев от «германских погромщиков». Вадим Скуратовский верно усматривает здесь легкую смену политических адресов, но можно в этом видеть нечто большее.
Да, антисемитизм «Протоколов», не рудиментный расовый или религиозный, а политический антисемитизм — явление ХХ века. И источник ненависти здесь в некоей общей социально-психологической установке, прямо не связанной с еврейством. Автор жалких брошюрок, претендующих на чрезвычайную многозначительность, по своему уровню несопоставим с элитой русского консерватизма, снабдившей его идейными штампами; он, прежде всего, ничтожество, стремящееся выместить на неких врагах свой комплекс неполноценности. Он мразь, и чувствует это, и ненавидит он «мудрецов», независимо в конце концов от того, сионские они или не сионские. Потому так легко он меняет политические симпатии: неизменной остается лишь его ненависть. Демонстративная юдофилия, совмещавшаяся в раннесоветское время с глубинной ненавистью к «гнилой интеллигенции», меняет цвета в 40 — 50-е годы: она становится сталинским антисемитизмом, который опирается на ту же ненависть к «умникам», «мудрецам», на сей раз готовящим вселенский заговор «сионистов», а, по сути, к интеллектуальной элите народа.
ХХ век показал, какой ужас может родиться из подобной копеечной свечи.
