Выставка одессита Сергея Лыкова в киевской галерее «Ирэна».

Тему автор избрал преизрядную: «Всемирная история»... Тут бы и добавить: «Банк такой-то» (телереклама, нашумевшая лет десять назад, но кто нынче помнит тот банк?). А впрочем, чем художник хуже банка? Почему одному можно, а другому — никак? Получилось даже интереснее. Не какое-то собрание хохмочек, но медитативные ряды совершенно внеисторических символов. Можно так: бабочки — танцовщики — зебры... Или: сегуны — голубые кролики — сиреневые слоны... Цвета — самые для глаза расприятные, у опасной границы с приторностью, которую Лыков, однако, никогда не переступает. Деформации, время от времени употребляемые автором (расплющенный лик Джоконды), легче всего получаются с помощью соответствующих компьютерных операций; однако картины Лыкова сильны как раз своею не педалируемой рукотворностью, узелками нежно закрашенной поверхности, непривычной матовостью ярких красок, оплывающих, как мороженое, по контуру. Запад уже не расходится с Востоком столь уж непоправимо, но шагает с ним в ряд. Красота, даже красивость — реабилитированы и допущены в «благородное собрание», чтобы там не вякал г-н Базаров.

Ровно десять лет назад арт-критик Константин Акинша в своем «Венке на могилу украинского постмодернизма» упрекнул Сергея Лыкова в «грехе серьезности» и был по-своему прав, резюмируя, что тот «способен даже соц-артистский ход превратить в драму». (А в графике, пусть номинально, добавим от себя, замахнуться на «Божественную комедию»!) Сегодня художник проделывает в творчестве обратную эволюцию, обращая Драму Истории (отныне долой большие буквы!) в медитативную пляску повторяющихся образов, в своеобразный вариант поп-арта, ответвлением которого справедливо считается соц-арт. У этого течения, однако, в нашей стране худая слава: и кичлив (омонимность — также улика), и откровенно продажен, и подвержен стандартизации, более того — лепит из нее кумира; разумею прежде всего поп-арт уорхоловского покроя. Однако индивидуальная версия поп-арта, предложенная Лыковым, напротив, адвокатирует уникальность в условиях, увы, максимально благоприятствующих обезличке. Присмотримся повнимательнее: его слоны — бредут, его кролики — готовятся к прыжку. Или же это один и тот же слон, бредущий по пунцовой полосе, кролик, у нас на глазах резвящийся в слепящей желтизне? Неважно, ведь сам принцип киношной раскадровки с успехом компенсирует угрозу иконной застылости, казалось бы, почти неизбежной при подобном типе композиции. Рискну предположить, что здесь соль не только в таланте автора, но и в пресловутом genius losi, силу которого никто, впрочем, не отрицал. Ведь Одесса — город не одной лишь Юморины, но и гремевшей по всем нашим весям киностудии. Удивительный город, где нечто яркое, пестрое, пусть даже на грани с безвкусицей, простят скорее, чем унылый трюизм, коим несть числа в нашей осторожной столице, где даже меланхоличные пэри слывут вакханками. Конечно, поп-артистический цветок Лыкова мог расцвести только в Одессе, и нигде более.

В сопредельном с «Всемирной историей» цикле — «Метаморфозах» — взгляд художника нарочито прищурен, как бы замутнен, но более сосредоточен на отдельных участках картинного пространства. Мечтательный сплав маленького будды и барочного путти, человека-мотылька и бумажного кораблика — все это радостно и покорно пьет твой алчущий взгляд. Последний из перечисленных образов — наверное, из лыковских же стихов, таких же красивых, как и его картины: «Я был корабликом бумажным, что детьми был пущен в русло речки...». Да, художник пишет стихи, убедительно философствует, и, похоже, подвизается во многих других ремеслах, что и говорить, Лыков не лыком шит! Одна из статей о нем начиналась примерно так: это художник, который все умеет делать своими руками. Мастеровитость, однако, не забивает в нем фантазера. Переиначив старую поговорку «Кто хорошо ест, тот хорошо работает», скажем: «Кто хорошо работает, хорошо и мечтает». О чем? Хотя бы — о «Всемирной истории». Последний слоган из писательской копилки Лыкова: «Сознание всех людей, расширяйся!»