«Це сугубо наша, сугубо львiвська вистава», — гордо сообщила мне сотрудница Львовского оперного театра, передавая красиво отпечатанный и все же дороговатый (12 грн.) буклет, выпущенный к премьере «Моисея». По формальным признакам, проект и вправду «сугубо львiвський». В его основе — одноименная поэма Ивана Франко, практически всю жизнь прожившего во Львове. Оперное либретто написано львовским поэтом Богданом Стельмахом. Автор музыки (он же соавтор либретто) — также львовянин Мирослав Скорик. Для постановки спектакля из Польши был приглашен Збигнев Хшановский, до 1983 года руководивший здесь Польским народным театром. Да и фандрейзинг руководство Львовского оперного и местные церковные власти провели без помощи «центра». Шутка ли: получить на театральную постановку благословение и финансовую поддержку самого Папы!

Для приближавшегося к пятидесятилетию Ивана Франко Моисей — отвергнутый своим народом и наказанный Богом пророк, которому не дано было вступить на Землю обетованную, — был фигурой, как нельзя более подходящей для того, чтобы материализовать мучившие его сомнения в правильности избранного пути. Непоколебимый Каменяр и тонкий лирик, Вечный революционер и будущий автор философского труда «Что такое прогресс?», разбивающий вдребезги некогда им же самим превозносимую социал-демократическую концепцию государства, кажется, встречаются в этой поэме в яростном споре. Предмет его, конечно, не только личностные переживания, но и историческая судьба своего народа: ведь аллюзия «гебреїв» в «Моисее» — сверхпрозрачна. Не зря впоследствии петербургский цензор дал добро на ввоз в Россию части тиража поэмы только при условии, что из нее будет изъят пролог, содержащий призывы «к бунтовщическим деяниям». Сентенции поэта по поводу малодушного нрава и неутешительного положения своих соотечественников выразительно резонируют и с сегодняшними реалиями, а его пророческие видения, с ужасающей яркостью рисующие трагическое будущее Украины, впечатляют даже post factum.

И все же «Моисей» Франко — материал для оперного спектакля неблагодарный. Пространные монологи его героев, перемежающиеся пейзажными зарисовками, чересчур литературны и малодейственны. Однако создатели оперы рискнули, почти полностью сохранив текст поэмы и уложив его в стройные драматургические соты. Художественная логика продиктовала авторам спектакля, пожалуй, наиболее оптимальное решение: первую и вторую картины (речи Моисея, обращенные к народу, его полемика с оппонентами) они сделали почти ораториально статуарными, а в третьей — материализовали демонов из воспаленного сознания главного героя. Традиционно необходимых драме антигероев — Авирона и Датана, к счастью, предусмотрел сам Франко. Непростые для восприятия монологи Моисея удачно оттеняет непосредственный и очень светлый по настроению хор детей, которые деловито возятся, сооружая города из песка. Ощутимо взбадривает после статики первых эпизодов и балетная инкрустация в восточном стиле — сцена поклонения Золотому тельцу. А вот введение в действие пары влюбленных — Егошуа (Иисус Навин) и Лии, — кажется, просто священный долг маме-опере. Ведь «что за сказка без любви!». Искусственность этой коллизии (необычайно, правда, красивой по музыке) подтверждается впоследствии: «голубков» не видно на протяжении всего действия, зато в финале почему-то именно они вспоминают об изгнавших Моисея Авироне и Датане, которых потом и убивает толпа.

Еще когда опера была в стадии создания, в одном из интервью композитор Мирослав Скорик довольно четко задекларировал свою творческую позицию, выразив надежду, что ее музыка «буде зрозумiлою для широкої публiки». Музыка «Моисея» действительно легка и комфортна. Ее запоминаешь едва ли не с первого раза. Вернее, не запоминаешь, а вспоминаешь, что «где-то я уже это слышала». Точно определить или подтвердить свои предположения не удается. Потому что все знакомое — будь то вздымающиеся терцовые ходы на фоне мерных «шагов» повторяющегося баса в прологе, отдельные мелодические рисунки вокальных и сольных оркестровых партий, украинский песенный мотив в притче о деревьях или ориентализмы в сцене поклонения Золотому тельцу — словно задрапировано виртуозной интерпретацией композитора. Нечто похожее — по методу работы с материалом, а также по необычайной искренности высказывания — можно, кстати, наблюдать в его популярной «Мелодии» или менее известном «Реквиеме». Судя по тому, что в последние пять—семь лет представляет публике маэстро, а также его коллеги, разделяющие подобные творческие взгляды, можно предположить, что искусство, основанное на почитании канона сегодня, не менее (а может, и более) актуально, чем изобретение нового.

Простыми и понятными средствами оперирует и режиссер: гонимый Моисей и его недоброжелатели симметрично располагаются у порталов; зловещие духи пустыни Азазель и Йохаведа появляются из дымящейся преисподни; мать с ребенком на руках и марширующие или мерно покачивающиеся ряды воинов в кульминации сцены с демонами пустыни, являющими Моисею ужасное будущее его рода; хор, перед финальной строфой сбрасывающий серые лохмотья и остающийся в белоснежных сорочках.

Можно сколько угодно разглагольствовать о радикальных омолаживающих средствах, к которым прибегает сегодня четырехсотлетняя старушка-опера, но в данном случае мне не кажется это уместным. «Моисей», созданный во Львове, немыслим вне особой, «сугубо львовской» атмосферы — несколько герметичной и подчеркнуто бережной по отношению к традициям, вне ауры, сотканной из ароматов вкуснейшего львовского кофе и «тiстечок», улыбок обходительных официанток в городских «кнайпах», и, конечно же, седовласого господина, встречающего вас с поклоном при входе в театр: «Щиро вiтаємо Вас, панi. Дуже тiшимося тим, що завершуєте разом з нами наш сотий театральний сезон. Сподiваюся, що Вам сподобається наша прем’єра».

Усомниться в искренности подобного пассажа просто не придет в голову — современные пиаровские штучки тут ни при чем. Подобный текст и само явление имеют иные, более глубокие корни. В этом, наверное, его своеобразие и прелесть.