Вторая мировая неумолимо уходит в прошлое. В сущности, сегодня ее помнит горстка людей. Абсолютное меньшинство наших современников. Французский романист Андре Мальро, танкист и партизан той войны, назвал ее «возвращением сатаны» в мировую историю. Но у того дьявола в той войне были два несгибаемых, скажем так, оппонента: солдат и, говоря по-старинному, обер-офицер (то есть в чине не выше капитана). Они-то и вынесли на своих плечах неистовую тяжесть той войны с сатаной.

Вся астрономическая советская военно-литературная сумма, при всех своих достоинствах и недостатках, создала, в сущности, один-единственный до конца убедительный портрет того солдата-атланта — «Василия Теркина» Александра Твардовского. «Офицерский» же портрет дал кинематограф. И, собственно, Николай Олялин, проведший своего героя — капитана Цветаева через все серии эпической пенталогии Юрия Озерова «Освобождение» — от баталий на Курско-Орловской дуге до гибели в уже готовом капитулировать Берлине.

Олялин — актер удивительный, сочетающий некую внутреннюю, «корневую» доминанту с чрезвычайной способностью к перевоплощению. Увы, талант этот использован был кино лишь отчасти, буквально в нескольких фильмах. Солдат-пацифист Крапилин в «Беге», как никто постигший ужас войны, а особенно гражданской. Футболист, оставляющий большой спорт, в замечательной ленфильмовской картине «Секундомер» Резо Эсадзе, где предстает столько же «камерная», сколько и впечатляющая картина начинающегося «застоя». Утонченный интеллектуал Сергей Мержинский в ленте о Лесе Украинке «Иду к тебе» — образ, весьма убедительно объясняющий, отчего все-таки великая поэтесса была совершенно поглощена той загадочной для ее биографов личностью. Но в его капитане Цветаеве и того больше. Здесь — дыхание времени, когда человек борется с дьяволом уже не только в своей душе. Бесчисленные советские памятники павшим, особенно в глубинке, при всей своей элементарности (а может статься, благодаря ей), что-то удивительно угадали. Как угадал актер своего героя. Его Цветаев едва ли не ежесекундно, с быстротой смерти, готов стать тем памятником. При всей быстроте всех своих военных реакций он отмечен некоей очевиднейшей монументальностью.

Пушкин-художник всю жизнь решал проблему того, как оживает статуя. И как превращается в нее живой человек. Выдающийся актер самим своим существованием в экранном поле (на поле боя!) вполне решает эту проблему. Дело в том, что его стандартность не условна, а бесконечно органична. Патетически говоря, в ней постоянно бьется сердце. Монументальное здесь — в живом. И живое — в монументальном.

В эпизоде у Прохоровки, накануне немецкой танковой атаки, пожилой полковник раздраженно вычитывает своих подчиненных. Те, ухмыляясь: «Ну и сколько может быть тех танков? Неужели десять?» — «Да может быть и все двадцать!» И утренний горизонт, словно в ответ на ту командирскую реплику, предстает в танковых ромбах. И в том аду силуэт героя Олялина, когда, кажется, уже сама органика человеческого тела близится к своему страшному исчерпанию. Кадры сродни документальному кинопротоколу. Но это тот случай, о котором великая однофамилица героя, Марина Цветаева, говорила — по поводу процесса Жанны д’Арк: «Протокол равен преданию».

Именно благодаря герою Олялина патетика «Освобождения» сразу же становится совершенно бесспорной. Образуя, в сущности, спасающую его художественную первооснову. Лучший, оттого что подлинный, офицерский «кинопортрет» — ХХ. Без капли прежней ли советской, нынешней ли американской военной кинолжи.

Беда современной истории, да и мира вообще, заключается в том, что любой индивидуальный художественный портрет, даже такой неимоверной степени актерского обобщения, как «цветаевский», можно объяснить, только отодвинув всю неисчислимую «внешнюю» сумму той истории, беспощадно теснящую индивидуальность. Но «отодвинув», мы превращаем вопрос о том, кто же выиграл Вторую мировую — войну с «возвращением сатаны» — в риторический. Ее выиграли, в большом историческом времени, рядовой Василий Теркин и капитан Цветаев.

Имени героя Олялина, как это нередко бывает в эпосе, уже не помним. Но есть у одного современного русского поэта замечательная эпитафия славянскому крестьянину-солдату, не пришедшему с той войны: «И почил ты, Никита, как праведник, в Бозе, проводив за границу войну»...

Пусть солдатская эта эпитафия достанется и капитану-командиру того солдата. Герою Николая Владимировича Олялина, чье недавнее шестидесятилетие так характерно совпадает с другой датой — 60-летием начала Великой Отечественной.