Бывают случаи, когда в журналисте просыпается человек. Можно было бы построить этот материал на прочном каркасе жизнеописания достопочтенного Джона Ли Хукера, снабдив реквием перечислением известного количества жен, выпитых бутылок и внебрачных детей. И разве это было бы ложью? Нет. Я, например, уверен, что он родился в бедной (они все рождаются в бедных семьях) негритянской (это ясно) семье, где было... ну, скажем, 11 детей. Ли Хукер был старшим. С детства он испытал на себе... Но фокус в том, что я никогда не знал биографии Джона Ли Хукера. Мало того, я практически вообще ничего о нем не знаю. В этом не было нужды. И если бы сейчас я полез бы в какой-нибудь Интернет и перекачал бы оттуда его биографию, разбавив «живыми словами» и дописав в конце, какая это потеря для мировой культуры... Это было бы лукавством, друзья. Чтобы любить песни Ли Хукера, совершенно не обязательно знать его биографию и куда-нибудь «лазать» или «ходить». Тем более сейчас, когда он умер. Обойдемся без сюсюканий. Это случилось неделю назад. Ему было 82.

Короче, обойдемся без биографической справки. Да и что она значит? Для блюза вообще ничего не имеет значения. Ли Хукер был нашим блюзом. Он был нашим ветром, дождем и снегом. При этом я даже не уверен, знал ли он, что такое снег. Ли Хукер был снегом независимо от своих желаний. Это свойство блюза такое — становиться всем, чем сам ты захочешь. Эти песни были одинаково хороши и перед тем, когда выяснялось, что ты остаешься у некоей знакомой на ночь, и когда оказывалось, что ты остался совершенно один на всем белом свете. И утром, перед тем, как сесть на горшок, ты ставил «Chill Out» и, скрепя сердце, оставался жить. «One bourbon, one scotch, one beer», — приговаривал ты без знаков препинания, отправляясь на «вечеринку друзей», которая заканчивалась обычным попоищем, и это были далеко не бурбон и совсем не виски, разве что пиво, да и то местное — но в одном был прав Ли Хукер: все напитки чередовались именно в этой хаотической последовательности. Хитрый старик, он знал, чем все это закончится, и имел привычку коротко хохотнуть в конце песни. Он не любил смерти.

Поэтому наутро собирать себя по частям тоже было лучше всего в компании с Ли Хукером. Есть у него песня — «Woman On My Mind», она звучит минут пятнадцать. Там только гитара, голос и мычание. На свежую голову не понять, откуда оно берется и зачем оно нужно. Но зато в разобранном состоянии... О, это мычание понимающего твою слабость человека. Ли Хукер словно сочувствует тебе: да-да, дружочек, ну и свинья же ты... Эта песня длится очень долго, у некоторых — практически всю жизнь. Единственная сплетня, которую я слышал про Ли Хукера: он панически боялся больших залов и открытых площадок. И до конца жизни играл по маленьким клубам за символические суммы: просто там ему больше нравилось. Возможно, блюз живет только в малом замкнутом пространстве: иначе дух улетучивается, да и песни у Ли Хукера — не для коллективного исполнения. Разве что для группового, опять же, мычания. Мычания и раскачивания. Спина сгорбленная, левая рука на ширине бедра делает одобрительные движения вперед-назад, как бы выражая общее мнение: о, бьютифул. Правой можно обнимать подругу, держать стакан, стряхивать пепел в пустую сигаретную пачку. Итак: Мисcисипи, бар, девочки, дым, Ли Хукер. Бесконечность. Карманная статуя Свободы. Проклятые янки, почему до вас было так далеко и дорого добираться?

Это была Другая Америка — другая музыка, другие книги, другие мысли. Америка, которую можно было любить, а не жевать. У Америки Ли Хукера был вкус, запах и цвет. Как в спектаклях гуру постмодернистского театра Роберта Уилсона, слушатель Ли Хукера должен был приспособиться к замедленному темпу повествовования и, когда чувствовал физическую усталость (едва удерживаясь от сна), его восприятие, изменившись, приобретало другое качество. В песне «Tupelo» (даже название у нее созвучно русскому «тупило», «тупить») все время идет рэйн, один проливной, непрекращающийся дождь, всю ночь и весь день. Мелодическая линия строится практически на одном аккорде — и все равно это блюз. Только Ли Хукер мог делать блюз из очень простых вещей, из всего, что попадалось под руку. Он мог гнусавить, петь в нос и буркать — и все равно это был блюз. Он мог щелкать пальцами — и это был блюз. Даже когда он молчал, все равно это становилось блюзом.

Я соврал вам все-таки. «Chill Out» — это не блюз. Это антология блюза. Это Сороковая симфония и «Апассионата» блюза. Нечеловеческая музыка. Он все повторяет припев, и никак не закончит, и опять возвращается, и все-таки это последние аккорды, и все, вот теперь уже совсем все. И в конце — «ха-ха-ха-ха».