«Нужны новые формы», — уже более века взывает Костя Треплев в чеховской «Чайке», а театральная архаика не думает сдаваться. В бесчисленных постановках знаменитой пьесы Аркадины и Тригорины получаются ярче, крепче, чем творчески маломощные и безликие Нина и Треплев. И вот все изменилось: в Москве, в недостроенном Театре наций, появился спектакль о безумно талантливых молодых людях, за которыми будущее. Поражает новая «Чайка» как раз силой этого лирического высказывания, а не обилием театральных аттракционов, как может показаться на первый взгляд.
Аттракционов и метафор так много, что свою постановку режиссер Андрей Жолдак и художник Павел Каплевич назвали «Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского». Из них самый простой образ — камни, с грохотом падающие на белые чашки и самовар, уютно расположившиеся на столе. Чашки, конечно, вдребезги, как и жизни, что яростно проживают известные актеры, впервые собравшиеся вместе и неожиданно составившие ансамбль — самый весомый за последнее время аргумент в пользу антрепризы.
Едва ли не главная трудность для постановщика «Чайки» — загадочный монолог мировой души. Чаще всего после первых же слов «Люди, львы, орлы и куропатки...» в зале начинают смеяться. Нина — Мария Миронова произносит его тихо и так проникновенно, что действительно начинаешь жалеть эту неприкаянную одинокую душу, сражающуюся с дьяволом. Она читает его где-то высоко, под колосниками, закрытая тканью, которую нежно обнимает внизу Треплев — Александр Усов. Это вообще загадка, как при таком обилии самых изощренных приемов (герои плавают по озеру на скейтбордах, в иных сценах у них завязаны глаза, в других — заклеены рты и так далее) история любви Нины и Треплева получилась звонкой и прозрачной, как в фильмах для восьмиклассников. Такой силы эмоционального воздействия Жолдак, воспитанный на Някрошюсе и других достойных примерах, достигает благодаря собственным фирменным приемам: владением музыкальной партитурой спектакля (здесь звучат Верди, Канчели, Перселл) и способностью к внятному театральному высказыванию. Так что тень основоположника в названии постановки потревожена не зря.
Среди множества иносказаний хочется выделить одно, очень чеховское по сути своей. На почти пустой сцене (сценография Колъо Карамфилова) важное место занимает дверь: в нее ломится Нина, мешая Тригорину писать, вплывает Аркадина, врывается Треплев. Но у каждого героя есть свой момент истины, свой порыв, когда, подхваченный какой-то ликующей силой жизни, он мчится вдоль стены с единственной сокровенной репликой: «Я хочу носить белые кофточки!» (Аркадина), «Я не люблю своего отца!» (Маша) и так далее. Летит по сцене, чтобы изо всех сил удариться об эту самую дверь и рухнуть наземь. Потом еще и еще, падая, погибая, не справляясь с жизнью, которая оказывается сильнее самых правильных слов и заветных желаний. Легко сказать: «Умей нести свой крест и веруй», и куда труднее соотнести этот призыв с ежеминутными унижением, болью и разочарованием.
«Груба жизнь» — под этим знаком проходит второй акт постановки, гораздо более жесткий и менее лирический. Страшноватая компания существ в черных одеждах, лающая, квакающая и самодовольная, противостоит двум живым людям — Заречной и Треплеву. В компании этой солирует Аркадина — Юлия Рутберг. И хотя она много играет в спектаклях Владимира Мирзоева, тоже отличающихся небанальной театральной формой, именно в «Чайке» ее гротескное и трагическое дарование соединилось с резкой современной, но осмысленной режиссурой. Получилась графически четкая, обольстительная, отвратительная и неподражаемая Первая актриса — ради одной этой роли стоит идти в покрытый строительными лесами Театр наций. А есть еще затравленный жизнью не меньше, чем Нина, Тригорин — Александр Балуев, по-мхатовски точный Сорин — Александр Самойленко, не говоря уже о другом составе, где играют Наталья Коляканова, Татьяна Друбич, Владимир Симонов. Очень хорошо понимаю, что привлекло этих благополучных актеров, необделенных ролями: хотя премьер сейчас пруд пруди, новые идеи, как и всегда, на вес золота.
Андрей Жолдак ставит необычные, но очень талантливые спектакли. Его «Тарас Бульба» буквально потряс последний фестиваль «Балтийский дом», поделив публику и критику на два непримиримых лагеря. И кому, как не ему, было сделать спектакль о творческих людях, которые болезненно, до самоубийства ранимы и которые тем не менее просто органически не могут не заниматься тем, во что они верят. Режиссер любит символы, на этот раз он отдал предпочтение двум: камень — знак реальности, творческой муки и неотвратимости пути, и яйцо — знак зарождения новой жизни, оболочка, за которой скрывается чуждое и неведомое. В финале Нина и Треплев ведрами носят большие деревянные яйца, буквально заваливая ими сцену. Все плохое позади, и у них абсолютно счастливые лица. Эта наивная беззащитная метафора завершает новую «Чайку», напомнившую мне времена, когда вопрос — идти на спектакль или нет не стоял: смотреть его надо было обязательно.
