На пороге ХХ века один из самых крупных его социологических авторитетов, в высшей степени своеобразный марксист Жорж Сорель подвел следующий итог многолетнему конфликту Французской Республики с католической церковью: надежда французских бюрократов, а также тамошних либералов, исходящих воинственным свободомыслием, на скорое и окончательное исчезновение той церкви — совершенно беспочвенна и попросту наивна. Разумеется, церковь можно отделить от государства. Последнее вполне может ее оттеснить далеко на социальную окраину. Или, как это некогда сделали якобинцы, загнать ее в подполье и даже попытаться уничтожить. Но неминуемо та или другая преследуемая церковь вновь возрождается из пепла исторических катастроф. И дело не в могуществе церкви как таковом. Дело в том, неохотно соглашается марксист-еретик Сорель, что люди никогда и ни при каких условиях не согласятся на устранение из мира Того, что, по их разумению и вере, движет этот мир. На устранение Того, кто осуществляет это движение. И на кого абсолютное большинство человечества полагает свои надежды и помыслы. Такое вот религиоведение, предсказавшее сокрушительное поражение всей империи советского «научного атеизма»...

Автор этих строк как-то разговаривал с Адамом Михником, политическим и интеллектуальным инициатором «Солидарности». Горстка польских молодых оппозиционеров некогда вошла в нескончаемый и бесплодный конфликт с режимом — на основе неких «неомарксистских» абстракций, гуманистической риторики, сотрясавшей воздух интеллигентских гостиных. А потом кто-то догадался ту безнадежно теоретическую оппозицию соединить с племенным польским, скажем так, народным католицизмом... «Вы, наверное, накануне создания «Солидарности» читали Жоржа Сореля, пане Адам?» Пан Адам расхохотался и по-мефистофельски подмигнул: «Читал, читал...»

Собственно Сореля читал и почитал его польский ученик Станислав Бжозовский, тоже марксист. Накануне Первой мировой, отложив в сторону Маркса, он отчетливо произнес: «В Польше ничего нельзя сделать без католицизма». А в остальной Европе и во всем мире можно? Ватикану — от апостола Петра до Иоанна Павла II — уже собственно две тысячи лет. Вся мировая история плещется у подножия этого загадочного государства. История, которая подчас накрывала его таким девятым валом, что, казалось, от него не останется даже памяти. Но этот «наоборотный» средиземноморский град Китеж неизменно снова всплывал на поверхность истории. И самые неистовые континентальные, а затем уже и планетарные ураганы разбивались о то его подножие. Что же это за государство? Вообще, государство Августин, епископ Гиппонский, в католической традиции называемый «святым», а в православной — «блаженным», называл бандой разбойников. Но это — о государствах по эту сторону времени. Посредине же мира высится совершенно другое Государство. Разное, очень разное было в его двухтысячелетней истории, сотрясаемой подчас страстями и просто преступлениями. Но у него, во все его времена, даже самые беспросветные, оставалось то, что, в сущности, составляет главное, скажем так, интуитивное прозрение христианства. Это — гениальный инстинкт человеческого единства, единства всех языков земли, столь глубоко изученных и мастерски описанных множеством католических миссионеров. Институт этот возник еще задолго до великих географических открытий, не случайно совершенных моряками-католиками, повиновавшимися тому инстинкту. Вроде Христофора Колумба, всецело подчинившегося зову, содержащемуся уже в самих его столь христианских по своему звучанию и содержанию именах. Папа Александр VI, ужаснувший даже свой видавший виды век, писал испанской королевской чете, снаряжавшей каравеллы Колумба: его апостолическому могуществу принадлежат все открытые земли. А также все те, которые будут открыты... В самом деле, католицизм вполне можно было превратить в инструмент нераздельной власти над миром. Казалось, так оно часто и было в истории того могущественного института. Еще и сегодня самые радикальные из американских протестантов называют Папу «римским диктатором». Русское славянофильство, да и само православие тоже беспощадно обвиняло понтифика в частности и католическую церковь вообще во всех мыслимых грехах. Все было. Но инстинкт неразделенного человечества сопровождал тот институт всегда. От Петра, шедшего из Сирии через Каппадокию и Понт — в Рим, чтобы «быть распяту», до неутомимого путешествователя Иоанна Павла II.

Мир как некое громадное, но единое пространство и населяющее его единое же человечество. Без деления его на лучших и худших. Историки пишут о давнишних притязаниях римских пап на некий «космический авторитет». Все так. Но ведь тысячелетняя адаптация к истории сейчас стремительно завершается глубоким пониманием необходимости и неотвратимости человеческой солидарности. Или у «современного человечества» есть другой выход? У некоторых его представителей, правда, — другие принципы пребывания в современном ковчеге. «Национальные интересы США прежде всего, а не интересы иллюзорного международного сообщества» (г-жа помощник по национальной безопасности президента США). Иоанн Павел II усвоил опыт всех своих предшественников — в их отношении к целостности мира и всего человечества. А другого занятия у более чем двухсот его предшественников и не было. Одни это делали лучше, другие — хуже, третьи — совсем плохо, но у всех была одна цель.

У Иоанна Павла II это ощущение сгустившегося исторического времени и уже окончательно приговоренного к «солидарности» человечества сильнее, чем у кого-либо в этом веке. Конечно, можно избрать участь «Титаника», увеличенного до размеров нынешней планетарной цивилизации. Можно попытаться не пустить гостя в свой отсек, как это пытались делать демонстранты—православные и советские радикалы, проклинавшие несколько дней назад главу государства Ватикан, — в столице украинского государства. Но ведь другого выхода, кроме приветствия тому Гостю, уже нет. Так что это не столько к нам едут, сколько мы едем.