22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз. Беда постучалась в каждый дом, в том числе и в знаменитый киевский «Ролит» на углу улиц Ленина и Коцюбинского, где проживал весь цвет украинской советской литературы.

К июню 1941-го дому было всего шесть лет, но он уже успел повидать многое: и землетрясение 1936 года, когда «Ролит» зашатался, но устоял; и Валерия Чкалова, приходившего к кому-то из писателей в гости; и ночные «воронки»; и новоселов 37-го, которые, вселяясь в квартиры репрессированных, зачастую получали в наследство и их вещи; и ставшего литературным князьком Александра Корнейчука («Уже тогда возник какой-то зародыш перерождения, психопатии, незаметный для всех. Это был уже не тот Шурка», — вспоминала его первая жена Шарлотта Варшавер); и первого в СССР писателя, награжденного орденом Ленина, — Миколу Бажана...

Вечером 21 июня многие обитатели «Ролита» собрались в писательском клубе на улице Ворошилова (нынешний Ярославов Вал). В буфете, который завсегдатаи называли «корчмой», стоял, как обычно, дым коромыслом: звучала музыка, заказывались напитки разной крепости, произносились тосты... Засиделись далеко за полночь — участники пирушки это запомнили, возможно, и потому, что это был последний довоенный вечер...

Утром 22-го «ролитовцы» проснулись от непонятного шума. «На рассвете был сильный гром, так что наш пятиэтажный дом сильно трясся. Вера (жена. — Авт.) решила, что это какие-то маневры по ту сторону Днепра», — записал в дневнике прозаик Исаак Кипнис. «Проснулись на рассвете. Первой встала жена: тревога! Думалось, это несерьезно. Но нет: какие-то выстрелы, взрывы... Через некоторое время все стихло. Но уже не спалось», — это из записной книжки поэта Павла Усенко.

Впрочем, ощущения большой беды еще не было. Усенко, например, отправился на рынок за клубникой, прихватив с собой 7-летнего сына Витю. Рынок был полон народу — продавцы, покупатели, обычные расспросы о ценах, шум и галдеж. Вернувшись, поэт отметил в записной книжке: «Хорошее утро»...

Однако по «Ролиту» уже поползли тревожные слухи. Некоторым писателям звонили знакомые из военных газет или штаба КВО, произносили страшное слово «война», рекомендовали слушать радио — и быстро клали трубку. Так что о начале войны писательский дом прознал еще до знаменитой речи Вячеслава Молотова. Впрочем, мы можем абсолютно точно назвать имя человека, самым первым из жителей «Ролита» узнавшего о начавшейся войне. Это еврейский поэт и драматург Липе Резник. Как и многие другие писавшие на языке идиш, он отлично понимал немецкую речь и частенько слушал немецкое радио. Буквально через час после вторжения гитлеровских войск на территорию СССР немецкие дикторы сообщили о начале войны и о том, что четыре советских города, включая Киев, подверглись бомбардировкам. Делиться с кем-либо подобными новостями было опасно: «паникера» и «провокатора» могли бы сразу препроводить в НКВД (с этим тогда было просто). По секрету Резник сообщил страшную весть лишь своему близкому другу Кипнису.

В ожидании полудня, когда должны были передать по радио важное правительственное сообщение, напряжение нарастало... В 12 часов выступил Молотов — война! «Наш двор, — вспоминал Григорий Полянкер, — заполнили плачущие женщины, насмерть перепуганные ребятишки... Чернее тучи стоял на пригорке Максим Рыльский, тревожно всматриваясь в ту сторону, откуда доносились взрывы тяжелых бомб». При бомбежках в квартирах содрогались пол, стены, потолок. В «Ролите» начали второпях заклеивать окна бумагой — крест-накрест, чтобы не лопнули стекла. А над городом то и дело кружили самолеты с черными крестами на фюзеляжах. Сколько их было в тот первый день, не знает никто: не до счета было. Впрочем, секретарь Сталинского райкома партии, выступая на собрании буквально через несколько часов после радиообращения Молотова, сообщил о 56 фашистских самолетах, бомбивших Киев.

Так — в волнениях, пересудах и бомбежках — прошел день.

Вечер 22 июня — первый вечер без света. Едва на Киев спустились сумерки, повсюду послышались крики: «Не включайте свет!». Ведь светящееся окно — это сигнал врагу. «Ролитовцы» осваивают новую для них науку светомаскировки. В ход идут одеяла, портьеры. Ошибиться нельзя. Малейшая щелочка в окне — либо фашистский летчик заметит и сбросит бомбу, либо свои засекут и обвинят в пособничестве врагу. «До вечера, — отметил в записной книжке Усенко, — несколько воздушных тревог. Наблюдение за воздушным боем. Взрывы. Шрапнель. Наступила первая военная ночь. Полил дождь...».

23 июня. Из дневника Кипниса: «Бомбы рвутся над нашим городом. Слух обманывает: кажется, что в соседнем дворе, но на самом деле бомбы рвутся за городом». Во дворе «Ролита» появились инструкторы — объяснить жителям, как вести себя во время воздушных тревог. Они мнутся в нерешительности: а как, собственно, созвать людей? Один из инструкторов предлагает: «Может, подождем воздушную тревогу? Люди выйдут на балконы смотреть, как наши зенитчики будут сбивать фашистские самолеты, — тогда и проведем собрание» (диалог записан очевидцем).

Вот вам экзотика первых дней войны: во время воздушных налетов люди высыпают на балконы, чтобы посмотреть на успехи наших зенитчиков. Позднее по сигналу тревоги стали прятаться в бомбоубежище — в «Ролите» оно находилось под центральным парадным, выходящим на улицу Ленина (под нынешними мемориальными досками). Детям выдали детские противогазы, оперативно собрав с родителей по 36 руб.

По специальному графику писатели и их жены круглосуточно дежурят во дворе дома и на чердаке. Везде стоят ящики с песком на случай, если придется тушить пожар. «Женщины во дворе очень разбитые, — заносит в дневник Кипнис, — предсказывают самое страшное. Хотелось бы, чтобы их предсказания не сбылись».

Однако с каждым днем события развиваются в сторону страшных предсказаний. Враг наступает, приближаясь к Киеву. На почте телеграммы с паническим текстом не принимают: телеграфистки получили специальные указания. Из-за этого иногда случаются курьезы. Скажем, телеграмму «У нас все плохо тчк началась война» не примут — это паникерство, но «У нас все хорошо тчк началась война» — отправят... В городе пахнет гарью. По улицам летают и раскачиваются на ветру обрывки обгоревших бумаг: повсюду жгут документы... Учреждения готовятся к эвакуации.

«Ролит» начали эвакуировать 3 июля. В тот день уезжали привилегированные писатели — в основном обитатели престижного центрального парадного. Литературную элиту увозили на рассвете, тайком, чтобы прочие жители «Ролита» узнали обо всем лишь задним числом. Однако сохранились свидетельства. «Мы, дежурные, — записал в дневнике Кипнис, ставший случайным свидетелем эвакуации классиков украинской советской литературы, — наблюдали за всем этим, слышали, как они шуршат по темным лестницам, тянут свои баулы в автобус, предоставленный им Союзом писателей. Они прятались не от наступающего врага, они — ввиду своих привилегий — прятались от соседей по дому и вроде как стеснялись нас, нечаянных свидетелей». Тогда же, 3 июля, эвакуировались и семьи писателей, ушедших на фронт.

Уезжали, как казалось, на пару месяцев — до осени, поэтому брали только летнюю одежду. «Вещевая норма» составляла два чемодана на семью. Лишь на перроне, увидев, как грузились в поезд сотрудники ЦК (а упаковались они капитально, увозя с собой чуть ли не все нажитое добро, включая домашнюю мебель), многие «ролитовцы» с ужасом поняли, что едут надолго и практически с пустыми руками. Выручил Микола Бажан. «У коменданта вокзала, — вспоминал Савва Голованивский, — Бажан выпросил вагон, потом взял на подмогу Матвея Талалаевского и Анатолия Шияна, втроем они пошли по квартирам эвакуированных, выламывали двери, брали для каждой семьи все необходимое — подушки, теплую одежду, обувь, белье и даже сковородки с кастрюлями... Это спасло писательские семьи в лютую уфимскую зиму 1941—42 гг., когда морозы там достигали 50 градусов».

Начиная с 4 июля в дом на углу Ленина и Коцюбинского в ожидании эвакуации стали стягиваться литераторы со всего Киева. Когда же и они уехали (пароходом), всегда многолюдный «Ролит» притих, почти опустел. Напоминанием о прежней литературной жизни служила разве что гора пишущих машинок, мертво валявшихся в подвале 1-го подъезда. Перед эвакуацией их отобрали у писателей и безжалостно порубили топором, чтобы остающееся в оккупации население не обзавелось «множительной техникой»...

Впрочем, впечатление, будто большинство живших в «Ролите» писателей отсиживалось в эвакуации, ошибочно. В обороне Киева участвовали Леонид Первомайский, Иван Ле, Иван Гончаренко, Павло Усенко, Сергей Воскрекасенко, Матвей Талалаевский, Микола Шеремет, в целом же более 30 «ролитовцев» прошли нелегкими фронтовыми дорогами. А Григорий Полянкер даже участвовал в Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года!

...Уходя на фронт, многие писатели вместе с тревогой за свои семьи испытывали, как ни странно, и... чувство облегчения. Ведь прежний кошмар с бесконечным поиском врагов народа, шпиономанией, ночными «воронками» и дьявольской партийно-репрессивной машиной, в которую многие из них оказались втянуты (иногда не по своей воле), — этот кошмар, слава Богу, закончился. После победы (в ней не сомневался никто!) наступит совсем другая жизнь... Так казалось им, уходившим на фронт жарким летом 41-го.