Распространенное мнение, что народ повально сходит с ума, несправедливо. Главный врач Киевской психиатрической больницы № 3 Галина Шуренок говорит, что, например, шизофреников как было два-три человека на тысячу, так и осталось. Но стало больше невротиков, страдающих так называемыми пограничными заболеваниями. Они не сумасшедшие, но у них энцефалопатия, нарушения сна, аффективные расстройства... Стало больше наркоманов, половина из которых, говорят, уже ВИЧ-инфицирована.

Прибавил работы врачам Чернобыль. После катастрофы на ЧАЭС какое-то количество интеллигентных, хорошо образованных и нестарых людей заболели слабоумием. Не могут найти дорогу домой, забывают свое имя. Таких, правда, единицы. Но у других возникли проблемы с сосудистой системой. Отсюда — те же пограничные заболевания. Не прошел даром и Афганистан. Молодые люди с неокрепшей и неустоявшейся психикой прошли войну. Они рассказывают, что чуть ли не поголовно употребляли наркотики, зверели от лившейся ручьями крови...

Первое отделение

Просторная территория окружена металлической сеткой. Дворик, примыкающий к белому одноэтажному дому, обнесен забором с колючей проволокой. В палатах люди, совершившие преступления в невменяемом состоянии. Среди них 11 убийц.

Заведующая отделением Ольга Полудень знакомит меня с высоким, худым и насквозь прокуренным Колей. Ему за пятьдесят. Всю жизнь мыкается по тюрьмам и психбольницам. Последняя ходка — за убийство. Играли в карты, поссорились. Как Коля всадил в партнера нож, не помнит.

Он знает, чем болен. Относится к этому спокойно. Но когда начинает рассказывать о себе, волнуется. Говорит сбивчиво, однако вполне разумно. У него устойчивая ремиссия, скоро Николая выпишут, и он вернется к жене и дочке, которые, несмотря ни на что, много лет ждут его и любят.

Он говорит, что его отец был подполковником МВД. В 12 лет Коля стал карманным вором. Когда ему дали первый срок, родители сделали так, что суд признал его невменяемым и направил не в зону, а в больницу. Коля употребил термин, не применяемый психиатрами: “контактная шизофрения”. Он считает, что после длительного контакта с людьми, страдающими этим заболеванием, у человека “едет крыша”. Вот и у него поехала.

У Сергея другая биография: техникум, “красный диплом”, затем почему-то вместо вуза — армия, спецназ и Афганистан. После войны — беспробудное пьянство, драки. Никому не спускал ни настоящих, ни мнимых обид. Не помнит, как убил собутыльника. Тот лежал рядом всю ночь, ребята думали — перебрал...

В отделении у Ольги Юрьевны стал приходить в себя, истово верит в Бога. По-детски привязался к старшей медсестре Валентине Ивановне. Подарил ей четыре тетрадки со своими записками — мысли, воспоминания, стихи, рисунки. И ни слова о войне. Эта тема Сергею неприятна.

В отдельной палате лежат наркоманы. За 17-дневный курс лечения родные делают благотворительный взнос.

— Первые десять дней, — рассказывает доктор Полудень, — дезинтоксикация организма. Выводим всю гадость. И неделя психотерапии.

Достаточно ли этого срока? Если больной хочет избавиться от наркозависимости, то вполне достаточно. Если нет, — не помогут и месяцы лечения.

Отделение Ольги Юрьевны больше похоже на общежитие. Но ходы и выходы под замком. На окнах решетки. Двери, даже в туалете, застеклены, больные под постоянным наблюдением. А в остальном — как на воле. Устраиваются вечера, отмечаются дни рождения. Среди больных попадаются художники, их картины украшают стены. Некоторые пациенты выглядят страшновато, другие — ничем от нормальных людей не отличаются. Только вдруг кто-то ни с того ни с сего сплясал в коридоре чечетку...

Бывают ли побеги? Практически нет, хотя выломать решетку и перемахнуть через забор тут проще, чем в тюрьме. Один пациент как-то удрал домой, и без особых проблем был возвращен обратно.

Здешние трудности иного рода. Если суд решил, что подсудимый невменяем, то этот же суд должен вынести постановление о направлении на принудительное лечение. Решения Фемида принимает, а с постановлениями тянет. Особенно это характерно для столичных блюстителей закона. В результате люди куда-то пропадают и не лежат в больнице, а сидят в СИЗО.

Некоторых присылают к доктору Полудень, но без постановления, и больной содержится в отделении на общих основаниях. Врач, которому суд не сообщил, совершил пациент преступление или нет, должен выписать больного по первому его требованию. Так однажды и случилось. Человека выписали, а на третий день пришло постановление о его принудительном лечении. К чести больного, он не удрал.

Третье отделение

У заведующего третьим отделением Владимира Куренного лечатся чернобыльцы. Радиация ударила по сосудистой системе, это в свою очередь привело к нарушению кровоснабжения мозга и к повышенной раздражительности, нарушениям сна, понижению работоспособности, ухудшению памяти, возникновению чувства тревоги, страха.

В палате три женщины. Только что по внутреннему радио отзвучал сеанс психотерапии. Куренной нашел магазинчик возле Киевского планетария, где купил несколько кассет с записями, имеющими определенное терапевтическое воздействие. Под шум водопада (это так называемый белый шум, не утомляющий, а напротив, успокаивающий) приятный голос произносит нечто умиротворительное.

Пол соседней комнаты устлан коврами. Несколько стульев, стол, музыкальный центр. Отсюда ведется трансляция по палатам, и здесь проводятся сеансы так называемого голотропного дыхания. Больные, лежа на ковре, совершают нечто вроде гимнастики, которую описывать не следует во избежание неправильного применения неподготовленными читателями. Пациентам нравится. Приятно и приводит в порядок нервы.

Женщины, с которыми мы беседовали, на первый взгляд выглядят спокойными и веселыми. Пока не заговорят. И тут видишь, как они издерганы и измучены. Одна готова заплакать, голос дрожит. Но она, оказывается, всегда такая. Чуть что — в слезы. До Чернобыля не болела. В зараженной зоне работала на правительственной связи. Потом ее стало “заносить” при ходьбе, она падала, плакала по малейшему поводу.

Ее соседка по палате жалуется, что после Чернобыля стала терять память. У третьей сопалатницы пухнут суставы, она плохо ходит, стала нервной...

В мужской палате тоже трое. Один, офицер, обеспечивал правительственную связь. Он далеко не стар, но из армии пришлось уйти. Никогда не скажешь, глядя на этого крепкого и мускулистого человека, что его мучают страшные головные боли, что ему трудно сосредоточиться, что он быстро устает.

Второй был водителем. Из Чернобыля привез язву желудка. Нервы ни к черту — орет на домашних, потом жалеет.

Третий больной, самый старший, с виду совершенно здоровый. Но ему хуже всех. Несколько раз, уходя из дому, забывал, куда шел. Случалось, забывал, где живет.

Доктора Куренного здесь все любят. Это видно по тому, как больные смотрят на него, как с ним говорят. Сидя в палате и опираясь на свою палку, он больше помалкивает.

— Лечим от всех болезней, — говорит Владимир Андреевич. — У людей букет заболеваний, это пациенты не только невропатолога.

Доктор, как мне показалось, убежденный сторонник применения сорбентов — препаратов, выводящих из организма шлаки, в том числе и радионуклиды. Он считает, что и нам, здоровым, не мешает время от времени “чистить” себя.

В соседнем блоке лечатся и наркоманы. Это самые трудные пациенты. Им вводят сибазон и бупренорфин, постепенно уменьшая дозы. На пятый—седьмой день у больного может начаться “ломка”. Изуродованный организм требует наркотика, и тут человек превращается в животное, хотя в большинстве своем здешние наркоманы — дети из хороших семей, в основном студенты. И тем не менее — слюна изо рта, глаза бессмысленные и непрерывное “Дайте дозу, дайте...”

Излечился ли кто? Да, конечно. Главное — сменить после лечения социальную ориентацию, окружение. Многих родители увозят из родного города.

Возможен ли рецидив? Да. Главврач Галина Шуренок, очень опытный психиатр-практик, считает, что у наркомана, как и у алкоголика, рано или поздно рецидив случится, и тогда придется начинать сначала. Но “светлый период” может продолжаться много лет. Все зависит от самого пациента.

Главврач

Галина Шуренок — доктор с большим стажем, много лет занималась практической психиатрией. Старается по мере возможности оставаться “действующим” врачом и сейчас, когда руководит, может быть, не самым большим, но и не маленьким медицинским учреждением. В мировой психиатрической практике наблюдается тенденция к сокращению мест в больницах, и вызвано это отнюдь не экономией. Больному, особенно в периоды ремиссии, лучше находиться в семье. В развитых странах давно уже не считают изгоями людей с отклонениями психики. В конце концов, кто знает, что создал бы Гоголь, если бы его заперли в сумасшедший дом, тем более, что великий писатель давал для этого все основания...

Мы считаем, что если человек требует помощи психиатра, то лучше его изолировать от общества. А вдруг укусит?

Тех, кто кусается, надо и в самом деле изолировать, но в период ремиссии и больному, и обществу лучше, если “страждущий главою” просто наблюдается у врача, живя дома. Только эту роскошь позволяет себе нормальное, а не обезумевшее общество.

Больница, которой руководит доктор Шуренок, — объект зависти других психиатров. Она богаче. Галина Шуренок считается хорошим хозяйственником, но, похоже, ей это не льстит.

— Я врач, — говорит Галина Григорьевна, — и хочу им оставаться. А приходится быть бухгалтером, строителем, снабженцем...

Больница получила предписание от властей, касающееся котельной. Она, оказывается, отравляет окружающую среду. Этим тоже приходится заниматься главному врачу, хотя здесь она не специалист. Со сталинских времен у нас так повелось, что главный отвечает за все. Начальству удобнее спрашивать не с разных людей, а с одного.

Галина Григорьевна рада, что в ее больнице следить за расходованием бензина и ремонтом помещений будут специально на то назначенные люди. А врачи, в том числе и главный, будут заниматься исключительно своим прямым делом. Пока же доктор Шуренок хозяйствует сама, и вполне успешно...

До третьей городской больницы Ольга Полудень работала в другом таком же учреждении. Там с медикаментами было, мягко скажем, трудновато. На новом месте Ольга Юрьевна, ознакомившись с контингентом, стала разбираться, кому какое лечение назначить. Этому больному, размышляла вслух доктор Полудень, надо бы попринимать рисполепт... И запнулась. Лекарство дорогое.

— Если надо, выписывайте, — сказала удивленная старшая сестра.

— Но дорого...

— Ну и что, что дорого? Выписывайте, если надо.

В больнице № 3 нет проблем с медикаментами. В прежние годы, рассказывает главврач, психиатрия пользовалась нейролептиками, дававшими неприятные побочные эффекты. Со временем появились гораздо более мягкие препараты, к примеру, тот же рисполепт. Они очень дороги. Фармацевтический бизнес считается одним из самых выгодных. В аптеке упаковка рисполепта стоит 120 грн.

Тем не менее Киевская психиатрическая больница № 3 получает все необходимое. Галина Григорьевна говорит, что это — заслуга столичного мэра.

Все же наша психиатрия очень бедна, а ведь в Украине уже немало богатых и очень богатых людей. У некоторых есть родственники, нуждающиеся в особом уходе. Но нет пансионов, где старые и, как мы говорим, выжившие из ума люди могли бы коротать век под наблюдением заботливого медперсонала, разумеется, не бесплатно. Нет пансионов, куда за деньги можно было бы поместить близкого человека, страдающего, скажем, шизофренией в тяжелой форме. Отдать родственника в больницу, где он будет лежать в палате на шестерых, где у сестры и санитарки таких больных толпы, — на это не отважится даже очень черствый человек.

Впрочем, не будем беспокоиться о богатых. Лучше вместе с медиками из третьей городской подумаем о бедных.