Тот факт, что на киевском театральном фестивале польский театр представлен спектаклем не столичным (варшавским) и даже не полустоличным (краковским, гданьским, познаньским), может показаться удивительным разве что самим киевлянам. Для поляков, во всяком случае, подобная граница между периферией и центром давно уже перестала существовать, и спектакль “Бумажные цветы” “Театрального товарищества” из Бельско-Бялы — прекрасное тому подтверждение. Об этом, собственно, и сам спектакль: об утрате ощущения центра, о смещении представлений о возможном и невозможном. Принять любовь одинокой “приличной” женщины человеку, не без известной гордости называющему себя маргиналом, здесь, к примеру, так же непросто, как поправиться некоему его товарищу: чем больше тот ест, тем сильнее худеет, превращаясь постепенно в обтянутый кожей скелет. Именно на границах между человеческим телом и материальным миром (в детстве, заявляет герой, у меня было два имени — одно до обеда, а другое после), между женщиной и мужчиной, их притяжением и отталкиванием, приятием и непониманием происходит в этом спектакле самое главное. Создается впечатление, что и действие в каждом из пяти эпизодов пьесы стремится не столько к финалу, как к спасительной паузе, к глотку немоты перед очередным прыжком в мучительный поиск слова, адекватного сознанию другого. Во всяком случае, прав стать смысловым центром спектакля у этих пауз ничуть не меньше, чем у самого действия. Ведь только в них и возникает некоторое подобие стабильности: рабочие сцены, меняющие декорации, передвигаются по маленькой квартирке героини с куда большей уверенностью, нежели сами герои, испуганно посматривающие друг на друга из-за клеенчатой шторки (еще одной, теперь уже буквальной границы), со скрипом передвигаемой на петлях. Постепенно истаивают даже предметы, населяющие этот хрупкий мир: и пушистая желтая канарейка, и соломенные игрушки слишком материальны, чтобы остаться в нем надолго; по-настоящему уютно на сцене только сделанным из газетных обрывков цветам да такой же бумажной корзинке для мусора. Еще более нелепыми выглядят здесь обычные деревянные стулья (выбирать мебель, в минуту вдохновения замечает герой, это почти литургический акт), пока не превращаются в некое двуголовое чудовище, настоятельно претендующее быть своего рода метафорой отношений героев. Столь же шатким оказывается, наконец, и зрительское восприятие спектакля: ведь что такое, в конце концов, театр, если не установление границы и немедленное ее разрушение, а значит, поиски центра, остова, смысла. Как каркас свадебного платья героини, с которого в финале сорвут последние лоскутки.