Ровно пятнадцать лет назад в Кремле произошел государственный переворот. В отдельно взятой государственной структуре — Союзе кинематографистов СССР, чей съезд там проходил с 13 по 15 мая 1986 года. Собственно, СК СССР назывался “добровольной общественной организацией”, но, разумеется, это имело сугубо ритуально-риторическое значение: решительно никаких “добровольных общественных организаций” в советском обиходе не было. С первых же его “октябрьских” часов, когда началось абсолютное, вдоль и поперек, огосударствление здешней жизни. О структуре того, скажем так, чрезвычайного мира, называемого в просторечии “советской властью”, произнесены и написаны миллиарды слов. Тогда как она по своему устройству, в сущности, удивительно проста: чиновничий стол посреди того мира и ударяющий по нему чиновничий кулак. То есть то, что Гавриил Попов, один из самых блестящих временщиков “перестройки”, сдержанно, но весьма удачно назвал “командно-административной системой”. Каковая менее всего была предрасположена “советоваться” с “советами” всех ее уровней. Так что никакой “советской власти” в советской стране не было, а была фактически только беспримерная в мировой истории — по объему и возможностям — абсолютная Власть главных держателей и сторожей той Системы.

Но историческое время собирает камни и оно же их разбрасывает. Скажем, на четвертом блоке Чернобыльской АЭС. Или в афганских ущельях с их партизанскими засадами. Скрытые, но уже едва ли устранимые кризисы потрясали советскую структуру. И вот ее кремлевские сторожа (собственно, Генеральный секретарь и горстка приближенных к нему партийных либералов), ввиду все более грозного положения, решили в самом срочном командно-административном порядке призвать то, что совсем не “командно” и не совсем “административно”. Демократию. То есть в переводе с древнегреческого на старославянский — советскую власть (в собственном, а не поддельном смысле).

Разумеется, тоталитарная, хотя уже и трезвеющая власть, призвала тогда демократию не тотально, но именно в одной отдельно взятой своей подструктуре. Даже в отдельно взятом, хотя и внушительном здании. В Кремлевском Дворце съездов, превращенном в те майские дни в колбу дозированной, но все же демократии. В “черный” ее ящик, покамест информационно наглухо запечатанный Лубянкой. В “Правде” о том съезде — нет никаких внятных известий, в “Известиях” — нет о нем правды. Телевидение же в те дни уже как бы окончательно отложилось от кинематографии.

Во дворце же — впервые за семьдесят лет псевдосоветской власти! — вовсю разгулялась ничем, кроме стен того дворца и его охраны, не сдерживаемая стихия демократии. Собственно, самая первая, но и самая сильная ее волна: словесно-риторическая, филологическо-ораторская, совещательно-предпарламентская.

Но вот что характерно для того младенческого этапа демократии. Тлел Чернобыль. Пылал Афганистан. Готова была вспыхнуть Польша. Уже бил через край кавказский темперамент. В лагерях догорали жизни сонма узников совести. “Горела”, наконец, уже сама советская экономика, которая никак не хотела быть “экономной”, оставаясь самой “затратной” за всю историю хозяйственной деятельности человека. Но огонь и темперамент кинематографического съезда обрушился — единственно на собственное начальство... А ведь наверняка его делегаты догадывались, что в кинематографическом “застое” (словечко, выпорхнувшее именно с трибуны того съезда!) виноват, скажем, не только Лев Александрович Кулиджанов — бессменный секретарь СК СССР с 1965 года. Или, тем более, другой кинематографический “олимпиец” Сергей Федорович Бондарчук. Но ярость “большинства” обрушилась именно на них — сытое и в общем благодушное кинематографическое “меньшинство”. Словом, направленный оппозиционный взрыв в майском Кремле-1986 оказался весьма похожим на кинематографическую “синекдоху”, как ее понимал Эйзенштейн. На экране вместо “целого” появляется всего лишь замещающая его “часть”. Дети тюрьмы, уже содрогающейся по всему своему периметру и готовой обрушиться на головы и узников, и сторожей, ополчились не против самой несвободы, а против нескольких ее надзирателей. Да еще не из худших.

Лев Кулиджанов, по скучному служебному долгу двадцать лет присматривавший за Союзом кинематографистов, автор замечательного фильма “Когда деревья были большими”, конечно, как режиссер эволюционировал от хорошего кино к посредственному. Но ведь это вовсе не является преступлением... Правда, когда он экранизировал “Преступление и наказание”, то получил телеграмму из Киева. “Преступление — налицо. Наказания — не вижу. Параджанов”. Но то была всего лишь шутка выдающегося коллеги, успевшего за время кулиджановского секретарства дважды отсидеть в тюрьме. Словом, первый секретарь СК СССР был всего лишь бледной тенью “секретарей генеральных”. И вообще воплощал собой, по замечанию своего коллеги, Михаила Ромма, “умеренную охрану”, под которой художников ведут к тоталитарному обеденному столу, но вовсе не к эшафоту.

И уж совсем жестоко съезд обошелся с Бондарчуком, не избрав его даже в число своих делегатов. Но ведь и Сергей Федорович весьма жестоко незадолго перед тем поступил со зрителем, сняв пятичасовой псевдоколосс “Красные колокола”, полный самых наивных и беспомощных фальсификаций. Вместе с тем фильм официально был объявлен во всесоюзное всеуслышанье едва ли не шедевром и на его “всесоюзную” же премьеру сгоняли силой, как на барщину, школьников от Либавы до Владивостока.

Словом, съезд, как говорили в позапрошлом веке, “вотировал” против уже художественно беспомощной, но административно все еще могущественной кинематографической элиты. И полностью смял и смел ее. Первым секретарем был избран режиссер Элем Климов, создатель цензурой загубленного, но все же, быть может, лучшего в мировом киноискусстве фильме о тотальном кризисе заплутавшей власти (“Агония”).

На этом V съезд Союза кинематографистов закончил свою работу. И началась работа в продолжение его усилий, но уже куда более впечатляющая и вовсе не кинематографическая... Кремлевские цезари дозволили дерзкое действо, чтобы на его “экране”, в лабораторно-экстремальном режиме отследить возможные эффекты именно дозволенной демократии. Им показалось, что указанный всемогущий чиновничий стол вместе с его столоначальником отныне вроде бы можно разместить неподалеку от будущего, но управляемого парламента... И Генеральный секретарь весьма осторожно, исподволь, но все же приступил к расширению того кремлевско-кинематографического опыта, превратив его в некую репетицию грядущих избирательных действ. V съезд Союза кинематографистов стал прообразом Съезда Народных Депутатов...

Вместе с тем на том киносъезде советский человек — впервые в своей истории! — убедился в том, что можно проголосовать против советского начальства уже без риска потерять свободу, а то и жизнь. Хотя лубянские мальчики в гэдээровских костюмах (тогдашней униформе “органов”) не без ехидства спрашивали товарищей делегатов при входе и выходе: “Не боитесь, что отсюда не домой поедете?”.

Оказалось, впрочем, что нужно бояться уже совсем другого. Съезд, решительно не понимавший, что был единственно отмычкой к двери из несвободы в некую полусвободу, наметил грандиозные, но уже чисто кинематографические проекты, до которых, как оказалось вскоре, ни той полусвободе, ни последующей за ней уже полной (то есть с чертами хаоса) свободе не было решительно никакого дела.

“Титаник” тотально огосударствленного советского кино стремительно шел ко дну. И в воронку этого крушения оказались втянуты тысячи талантливых и бесталанных кинематографистов. Все. А другой корабль, корабль истории, чей компас впервые заколебался именно на том съезде, поплыл дальше, полностью сменив командный состав на капитанском мостике. Так что жаловаться можно только новым созвездиям — на уже совершенно новом небе истории.

Что ж, в инерционном поле того съезда кинематографисты кое-что сняли. Сняли этак двести—триста лент с цензурной “полки”. Хороших картин, но вовсе не шедевров. Кроме того, на последние крохи стремительно нищающего советского бюджета они сняли — этак тысячу — полторы антисоветских, несоветских и просто плохих фильмов. Исследовательский рай для историков кино! Но едва ли рай зрительский...

А потом кинематографический процесс и вовсе — не пошел. То есть пошел в обратную сторону. В сторону столько же злобной, сколько и наивной ревизии “того самого съезда, с которого-де все и началось”.

А в действительности — жесткой, авторитарно матереющей, постсоветской — ныне “все заканчивается”. Патетические проекты-гиперболы свободного кинотворчества, а заодно и сама “свобода”, чьи механизмы были впервые опробованы в мае 1986-го. На недавнем “ревизионистском” съезде уже российских кинематографистов — едва ли не единогласно! — решено было ритуально отречься от V съезда. Делегаты, видимо, устали. В отличие от караула, который и сегодня готов занять свои позиции.

Только на этот раз он будет уже куда зорче и осмотрительнее.