На фестивале “Киев майский” побывал лучший мим мира — легендарный Марсель Марсо.
Беспечность, опальная свобода, молодой задор, гордость и робость грустного весельчака Бипа отражаются в зеркалах его создателя — двойника Марселя Марсо. Неповторимость жеста, музыка тишины, волшебство иллюзии в черной глубине сцены — стихия Мима №1 двадцатого столетия.
Марсо аскетичен в своем пустынном пространстве, в своем образе. Тот же костюм и тот же грим уже более полувека. Он — Пьеро нашей эпохи. Его человечность, симпатии, чувство протеста и “милость к падшим” — отголосок литературы и театра, обращенных к “маленькому человеку”. Не зря Марсо один из тех, кто “вышел”, как он сам признается, из “Шинели” Гоголя. Чувства трагического и лирического Марселю Марсо — не занимать — это его человеческая суть.
Выбеленное до боли лицо, костюм, очерчивающий белый силуэт, сияют, радуют, трогают на протяжении всего спектакля. В каждой репризе артист, словно луч, возникает из темноты и, отыграв очередную притчу, уходит в темноту. Марсо способен создать иллюзию толпы, внезапного препятствия, предмета, восторга, страха и даже... времени! Ни один актер в мире, кроме него, не способен в течение двух-трех минут представить философскую миниатюру — монолог, в которой рождение, словно в сгустке времени, стремительно переходит в зрелость, а там — столь же разрушительная скорость приводит к старости и смерти.
Жест, поза, мимика, как обезумевшие стрелки на циферблате, мгновенно воссоздают человеческое состояние. Марсо способен представить себя в колыбели и в объятиях юной матери. Марсель многолик. Человек-толпа. В пантомиме “Городской сад” он наскоро, словно шутя, зарисовывает самых разных персонажей, ухватывая повадки, ту самую пластическую “чертовщиночку”, которая обличает характер каждого из нас. Вот гордо подкручивает гвардейские усы красавец: пострел поспел на поиск гризеток, озябших фиалок публичного сада. Мгновение — и уж нет дородного донжуана, а на скамейке жмурится на солнце дряхлый старик. Рядом тараторит сплетница, успевающая молниеносными, злыми, семенящими жестами морщинистых рук вязать мещанскую салфетку. Марсо неистощимо импровизирует, и серия мимических зарисовок умножается: тинейджеры резвятся с мячом, степенный господин смущен проделками своей собаки, вот плавает в воздухе невидимый цилиндр, вот сладкая капля мороженого ползет по руке, пока шалун не слизывает ее...
Марсо как бы зазывает зрителей в свой сад, к невидимым зеркалам: полюбуйтесь, и найдете себя! И где-то там, в тени старых деревьев, гуляет и он сам, уже без маски Пьеро. Легкая поступь, усталые и грустные глаза, спокойные, как полусонные зверьки, руки — таков Марсо вне сцены, словно он — сторож тишины...
Господ мещан и буржуа артист показывает без вульгарного снобизма социальной критики. Сочувствие, понимание, симпатия — ключ к каждому персонажу, будь то осужденный или прокурор, светское общество или агентство по поиску невест. “Шумим, братец, шумим...” Безмолвие — тишина. Лишь иногда в свои репризы Марсо зовет музыку. Его трогательный в своей учтивости, деликатный уличный музыкант выводит смычком замысловатые лирические пассажи. “Новые французы” могут снисходительно бросить артисту медный грош. Но Марсо-Бип, величественно поднимаясь над нищетой, готов служить музыке, пока ее не губит вой оркестра.
Для своего пластического шедевра “Руки” Марсель избрал православную церковную музыку, объясняя свой выбор ее духовной чистотой. Просто руки — уже не люди, не ситуации, не характеры. Одна олицетворяет мужество, до предела грубости. Жест варвара, тевтонца, длань кровавого тирана. Другая — сама беззащитность, нежность, страдание. Они — руки — то тянутся одна к другой, в инстинкте гармонии, то разбегаются, как всполошившееся птицы, как тюремные эшелоны на ночном полустанке, как умирающие и воскресающие человеческие сердца.
Создатель масок, сам актер, играет со своими творениями, наивно полагая, что трагедийные и комические личины — не более чем игрушки. И вот кукольник сам становится человеком-маской. Заигравшись, изображая некий бессмысленный оптимизм, как и в жизни бывает, он становится жертвой маски, намертво приросшей к его лицу.
Все кончено... И спектакль Бипа подходит к концу. Бесшумная гильотина занавеса отделяет сиамский корпус публики от бледноликой головы жреца и жертвы. Интонация жеста, придыхание зала, белый клоун — трагический Пьеро медленно погружаются в темноту. И наконец, когда притча о жизни и смерти в театре Марсо, юного, как эллинский Пан-Ганнимед, зрелого, как гефсиманские деревья, и древнего, как сама пантомима, сменяются последним ожогом рампы, нам предстает вечный, святой и грешный балаганный гений — Марсель Марсо...
Ско-ро ско-мо-рохом сказ-ка ска-зывается....
Бип замирает, словно распятый. Его блаженные глаза — капли росы, маска превращается в лик, тело — в полупрозрачный алебастр. Его душа тонет в высоте чистого огня, обнажая голубой алмаз любви в огранке одиночества.
