Как известно, Шекспир заимствовал сюжет “Гамлета” из летописи Саксона Грамматика. Там эта история напоминала крутой action: в древние времена в Ютландии правили братья Горвендил и Фенгон; Фенгон убил Горвендила и объявил, что сделал это, якобы защищая честь его супруги Геруты, после чего вступил с нею в брак и стал править страной; жаждущий мести сын Горвендила Амлет, дабы усыпить бдительность дяди, прикинулся идиотом; Фенгон безуспешно пытался разоблачить симулянта, пока, отчаявшись, не отправил племянника в Англию в сопровождении двух придворных, которые везли тайное послание к английскому королю с просьбой убить принца; разгадав план, Амлет сговорился с матерью, чтобы она через год устроила в его честь поминки и украсила банкетный зал огромным ковром; наконец — суперэффектный театральный финал — вернувшись в Данию, герой попадает на собственные поминки, спаивает придворных, накрывает их ковром, прибивает его к полу и поджигает к вящему ликованию ютландского народа, после чего закалывает Фенгона и становится королем, чтобы на протяжении многих лет счастливо править страной.

Неудивительно, что такой роскошный сюжет увлек Шекспира: “трагедии мести” пользовались в то время бешеной популярностью, и в 1601 году пьесу великого барда стали играть в театре “Глобус”. А еще через два года текст ее был опубликован, как выразились бы сегодня, “пиратским способом”. Об игре первых исполнителей роли Гамлета почти ничего не известно, кроме того, что они были “предприимчивыми молодыми людьми” и безжалостно вымарывали все, что именуется сегодня “гамлетизмом”, включая знаменитый монолог “Быть или не быть?”, который в лучшем случае превращали в романс в сопровождении гитары.

Новое осмысление классического сюжета в духе патриотической трагедии предложили через два столетия галантные французы, а за ними — не менее утонченные, особенно в вопросах патриотического воспитания, россияне. Воспользовавшись французской адаптацией де Лапласа, первую российскую версию трагедии осуществил Александр Сумароков, в пьесе которого сторонники принца поднимали на его защиту народные массы. Гамлет убивал Клавдия и триумфально выходил к обожающему его народу. Таким образом, оправдывался дворцовый переворот, приведший на трон Елизавету Петровну, и потому сочинение г-на Сумарокова вызвало заслуженное одобрение со стороны руководства страны. Кстати, к аналогичному французскому римейку “Гамлета” очень уважительно относился и защитник демократических завоеваний революции и конституционных прав французских граждан Наполеон.

Когда пьеса достигла такой незаурядной популярности в столь высоких кругах, за право дать самую конъюнктурную ее интерпретацию стали соревноваться и профессиональные мыслители. В числе первых высказался тайный советник, министр г-н Гете, написавший довольно путаную статью о Шекспире, в которой рассуждал о Гамлете с позиций высоких материй; он сравнивал героя с дубом, посаженным в цветочный горшок, — коренья дуба, дескать, разрослись, сосуд разбился... Гегель, главный прусский философ, а в будущем и несомненный авторитет марксистско-ленинской эстетики, также поделился своими домыслами о популярной пьесе. Гамлет, конечно, нерешителен, замечал философ, но он сомневается не в том, что ему нужно делать, а в том, как это выполнить. То есть в вопросах стратегии (реформирования подгнившей Дании) — полный порядок, разногласия — только в вопросах тактики. Благородная душа Гамлета, резюмировал пруссак, не создана для энергичной деятельности. Таким образом, путем сложных интеллектуальных манипуляций между благородством и резонерскими увертками увиливающего от ответственности Гамлета был поставлен знак равенства, что и породило в подверженной любомудрию мещанской среде моду на новую, изысканную форму общественного поведения — ленивый гамлетизм.

К счастью для здоровья наций, не все толковали пьесу именно так. К примеру, немецкий публицист Берне писал в середине XIX века: “Гамлет — это Германия! Это немец, который преступно медлит”. То же самое спустя столетие скажет о резонерстве Гамлета и Брехт, когда будет описывать сборище кретинов, которые кое-что знают, кое о чем догадываются, но самого важного — в данный момент — понять, а уж тем более изменить, не хотят. В том же духе высказывался и прекрасный диагност — мудрый доктор Чехов, населивший свои пьесы целой клиникой пораженных этой болезнью. Увы, интеллектуальная элита предпочла пропустить эти здравые замечания мимо ушей. Она продолжала размышлять о глубинных мотивах пассивности Гамлета, о красоте “игры в бисер” и подобных высоких, благородных, изысканных и — главное — чистых материях. Как здесь не вспомнить лозунг коммунистических времен: нужно не соблюдать чистоту, а иногда просто убирать. Впрочем, как и многие хорошие лозунги в стране победившего социализма и этот остался декларацией. Потому что, по наблюдению иностранца, “после революци было очень интересно наблюдать изменения, происходившие с Homo sapiens. Многие из “бывших” стали меланхоличными, говорили тихим голосом о человеческих добродетелях, мечтали. “Величие человеческого духа погибнет” — таким был лейтмотив их разговоров”. Очень глубокое перевоплощение, сказал бы Станиславский.

Только перечисление интерпретаций “Гамлета” — от Бербеджа до Подервянского — заняло бы толстый том, но куда более важно, на наш взгляд, внимательно перечитать текст, сочиненный неким Шекспиром 400 лет назад. Этот шлягер был издан без согласия автора и однажды разыгран экипажем на палубе парусника “Дракон”, стоявшего у берегов Африки. Капитан, занося этот случай в корабельный журнал, сделал замечание: спектакль должен отвернуть людей от безделья и распущенности.

Именно поэтому матросы и играли актуальную и жестокую историю о не менее опасном, чем Яго, Ричард или Макбет, вооруженном до зубов (авторитетом, титулом и, естественно, кинжалом и шпагой) болтуне–резонере (позже его назовут интеллигентом), из–за “рефлексий” и бездействия которого (“слова, слова, слова”) гибнут люди (и он сам), а его страна тем временем переходит во владение чужеземца.

Через три с половиной столетия польский поэт Константы Ильдефонс Галчинский, пародируя в своем “Театрике “Зеленый гусь” “пьесу из жизни надвислянских интеллигентов”, раешно снизит главный гамлетовский вопрос “Быть или не быть?” до пошлой альтернативы — пить кофе или чай. И герой, так и не ответив на него, умрет “от нерешительности и заворота кишок на резком историческом повороте”. На могилу же его явится свин Адский Петюля, чтобы завершить “историю болезни” пророческой и лаконичной эпитафией: “Гамлет — идиот”.

И то сказать, разве не для доказательства этого и сам Шекспир пожертвовал суперэффектной сценой из хроники Грамматика (герой попадает на собственные поминки, спаивает придворных, накрывает их ковром, поджигает и объявляет себя королем к радости ютландского народа) и уничтожил резонера-принца?

Много позднее еще один мудрец — Брехт, размышляя о человеческой трусости и пассивности, задал вопрос: “Что получается, если человек не становится на сторону ни одного из насилий?” И сам же ответил: он оказывает поддержку тому из двух насилий, которое господствует.

Но здесь ничего не попишешь: таковы уж особенности этого жизненного амплуа, которые особенно ярко, вплоть до заворота мозгов и совести, проявляются на резких исторических поворотах.