Совсем как в “Ревизоре” — к нам едет Ревизор. Собственно, уже приехал.

Бывший российский премьер-министр, глава межфракционной депутатской группы “Энергия России” Государственной думы Черномырдин назначен Чрезвычайным и Полномочным Послом России в Украине.

Было такое звание в старину — “полномочный министр”. Но это гораздо ниже нынешнего титула Виктора Степановича. Не случайно Черномырдин — первый российский политический деятель, которого тамошние коммунисты и либеральные журналисты, как-то удивительно-мгновенно согласившись, начали звать — “г-н Черномырдин”.

В ХIХ веке русский дипломат — это либо трудолюбивейший, но, в общем, бесцветный чиновник, либо, говоря по-современному, плейбой, блестящий солист околодипломатических действ в бальной или гостиной зале. А в лучшем случае — неутомимый интеллектуал-говорун. Вроде князя Козловского или поэта Тютчева, завороживших своим красноречием все дипломатические салоны тогдашней Европы. А с другой, уже невидимой, но главной стороны русского дипломатического быта мы найдем последнего посланника старой России в Софии Петряева, владевшего шестнадцатью языками, или нашего черниговского земляка Щербину, маленького консула в сербском захолустье начала века, попутно защищавшего докторскую диссертацию на турецком языке...

Но у русской дипломатии был еще один, редкий, но весьма колоритный гость.

Вся николаевская Россия с восторгом повторяла воистину крылатые выражения ее сановника Александра Сергеевича Меншикова... Матросик тащит дрова по невской набережной. Меншиков величественно с фаэтона: “Куда это ты, братец?” — “Да вот буду топить пароход г-на министра финансов”. — “Топи, братец, но непременно сначала посади на пароход министра!”

Но у командующего морскими силами России, полного адмирала, финляндского генерал-губернатора и т. д. Меншикова было еще одно, скажем так, околодипломатическое звание. Как только предвиделась аннексия той или иной сопредельной страны, туда немедленно посылали министра-острослова, в самом чрезвычайном качестве. В каковом он однажды въехал в Персию, — да так, что там, испугавшись такого “дипломатического” штурма и натиска, его на некоторое время посадили в “зиндан”.

Но судьба тамошней династии и всей той страны, на полтора столетия подпавшей под патронат могущественного северного соседа, была решена.

Правда, там после Александра Сергеевича Меншикова тому споспешествовал другой, еще более колоритный Александр Сергеевич. “Полномочный министр” в Тегеране Грибоедов. Ценой своей крови, но вогнавший страну в тот патронат.

Меншиков же после того персидского инцидента нисколько не угомонился. Спустя двадцать с чем-то лет он, уже в самом грозном чрезвычайном качестве, топоча сапогами, вошел в Константинополе в султанский дворец. Намеренно не дав дворцовым слугам почистить те сапоги. Собираясь в самом ближайшем времени омыть их в Босфоре...

С тех сапожищ, прогрохотавших тогда на весь христианский да и мусульманский мир, и началась так называемая Восточная война, когда весь Запад и пол-Востока, ощетинясь новейшими ружьями, двинулись на вконец потерявшую чувство исторической реальности Россию. Турецкие историки до сих пор обижаются, вспоминая о тех нечищеных сапогах. Спустя еще одно царствование русская дипломатия еще раз опробовала такие сапоги. В уже освобожденной русскими солдатами и штаб-офицерами Болгарии. Барон Каульбарс, замечательный военный картограф, смотрел на политически новую страну, как на “Задунайскую губернию” Российской империи. И, посланный туда с “особым дипломатическим поручением”, выполнял его с таким рвением, что традиционно русофильская София в ярости бросилась на резиденцию чрезвычайного посла. Вот тогда-то Болгария и разругалась с Россией — на последующие шестьдесят (!) лет.

Что ж, вслед за тем мир XIX века, казалось, становился благоразумнее, и российский дипломатический стиль исподволь уходил в прошлое. Но таковое, увы, подчас становится будущим.

На исходе 1917-го Лев Троцкий с помощью гениального петроградского ученого-лингвиста Поливанова приступил к публикованию святая святых тайной антантовской дипломатии — ее наисекретнейших “тайных договоров”.

Буквально в один сезон дипломатическая система мира была тем самым взорвана. И, наверное, справедливо. Большевистское правительство пообещало — тайной дипломатии-де вообще не быть. Никогда и ни при каких условиях!

Ну, разумеется, за вычетом интересов мировой революции. С политическим и дипломатическим центром в Москве...

И вот затем в российской дипломатии началось такое, что даже не снилось в самых географически беспредельных аннексионистских снах адмиралу Меншикову и генералу Каульбарсу.

Летом 1920-го виднейший большевик Киров приезжает в ГДР — Грузинскую Демократическую Республику. В качестве посла Советской России. “Маленькая легкомысленная республика” (выражение выдающегося грузинского романиста Отара Чхеидзе), вопреки своему легкомыслию, смотрит на российского посла в страхе: не есть ли его посольство — “скрытый ревком”?

Как в воду глядела...

Затем — трехлетка мировой революции. И вот в Германию, бьющуюся в тотальном кризисе, приезжает целая группа товарищей из Москвы. Под чужими фамилиями, с точно обозначенными функциями.

Один атташе советского посольства — “красавец с ледяными глазами”, — Тухачевский. Он должен в самые ближайшие часы германской революции возглавить миллионную “германскую Красную Армию”. Другой “атташе”, некто Скоблевский, — “Всегерманскую чрезвычайную комиссию”. И Киров, и Тухачевский, и другие “дипломаты”, стратегически продолжившие линию Меншикова—Каульбарса, вскоре жизнью расплатились за тот свой бросок на Юг и на Запад...

Но осталась загадочная привычка посылать в сотрясаемые кризисом страны не “карьерных” дипломатов, а символические фигуры. Самые что ни есть внушительные.

К чему бы это?

Разумеется, к господину Черномырдину все вышесказанное не относится ни в малейшей степени.