Двадцать три черно-белые фотографии, и на них без всяких изысков сняты старики — ветераны войны. Сняты очень просто. В обшарпанных интерьерах своих квартир с низкими сервантами по моде шестидесятых, с продавленными кособокими креслами в стиле тех же времен, ну и ковры на стенах. Ковры — это семидесятые, куплены по льготной очереди. Еще безыскуснее воспоминания героев портретов, которые “озвучил” на вернисаже автор экспозиции. И странное дело, эти “непричесанные”, вроде бы случайные фразы прокомментировали биографию военного поколения не хуже, чем какие-нибудь фарфоровые доярки на шифоньерах их мирных комнат.

Кудрявцев: “Морозы были сильные. Давали по сто грамм, а водка была густая как глицерин... Комиссары говорили, что если выживем, то будет не жизнь, а малина... Охраняли избирательные участки на первых послевоенных выборах в Западной Украине. Возьму автомат и гоню на выборы человек десять”.

Братусь: “17 лет, ребятня. Стрелять не умели. Зажмурится и палит, куда попало”.

Буянов: “Попал в облаву, и отправили в тюрьму. Раненых добивали калмыки, чеченцы и немцы. Загнали в концлагерь. Кормили жмыхом, в туалете кровь. Гибли как тараканы. Утром человек 40 штабелями... Во втором окружении женщины с убитых снимали сапоги и одежду. Иногда отрубали с ногами и несли домой снимать. А вообще все было интересно — и война, и беженцы. Это ведь романтично”.

Гнесин: “До войны во время ликвидации банды басмачей мы оплатили невесту одному бедняку, члену банды. Он ее, банду, выдал. В ГПУ нужно было представить труп главаря. Ну, я отрезал голову и привез в сумке. Премировали парчовым халатом с золотым шитьем и чалмой, расшитой жемчугом”.

Ярославский: “Парторг потребовал донести на товарища по работе. Я отказался. Вручили четыре года”.

Супруги Мариничевы: “Всю службу нужно было соблюдать секреты. Держи язык за зубами. Знаешь? Не знаю. Видел? Не видел”.

Таран: “Замерзнешь сильно, выскочишь из окопа и бегаешь, чтобы согреться. А немец близко, убьют — не убьют...”

Ивасенко: “Перед наступлением у всех “штаны мокрые”... Ощущение такое, будто нужно сесть в переполненный поезд, а надежды уехать нет”.

Погорелов: “Удовенко дали орден Ленина, а Героя не дали. Донесли, что в плен не брал, а расстреливал татар и немцев”.

Никитенко: “Иногда были перебои с едой. Варили дохлую кошку”.

Шлапоберский: “И вдруг мир. Мы стреляли там, где стояли. Были, кто погиб от шальных пуль”.

От нарочито неброской серии фотографий Юрия Нестерова остается ощущение момента истины. Сохранять его в себе, очевидно, будешь долго. Так бывает, когда на годы врезается в память какая-нибудь, на первый взгляд, незначительная фраза из фильма или книги, которая и объясняет тебе истинный состав жизни. Может, суть жизни-то и состоит не из глобальных событий, о которых взахлеб пишут газеты, а из таких вот простых моментов. Можно не помнить разносолов юбилейного стола, но не забудешь обычный бутерброд с сухим сыром, поделенный с отцом, когда пережидали грозу под одним плащом в поле.

Нельзя сказать, что ветераны Отечественной войны совсем уж забыты фотографами. Но снимают их чаще всего конъюнктурно: или парадно — раз в год, по административной инерции ко Дню Победы с “медалями” и “пионерами”, или унизительно — возле мусорных ящиков, для сентиментального и совестливого Запада. Это не просто печально — стыдно. В серии Нестерова фотографии возвращено ее главное, на мой взгляд, предназначение — честно документировать переживания людей. Не случайно выполнена она классической камерой. “Leica” не терпит суеты. Она дает фотографу возможность паузы, пока поворачиваются все колесики и шестеренки ее допотопного управления. Это нужно, чтобы успеть подумать и не нажать на спуск в момент, когда “калейдоскоп” в видоискателе сложит конъюнктурный узор.