Ветер, разносящий ответы на все вопросы, оживляет праздничные штандарты и играет с платьем королевы Джейн. Она смотрит со сторожевой башни, как в главные ворота замка стекаются перекати-поле всех времен и народов. Вечером сводный хор этих мятежных душ исполнит торжественную кантату о том, что времена все еще меняются. Королева хмурится, когда видит, как пред вратами замка 12-я и 35-я женщины дождливого дня пытаются опоить гостей варевом беспричинного веселья и стойкого равнодушия. Но ее сердце радостно замирает, когда вдалеке показывается фигура могущественного Куинна. Уж он-то не позволит, чтобы пол гостиной во время праздника усеяли осколки разбитых сердец, клятв и наслаждений. Очень важно, чтобы в этот день люди особенно остро ощутили, что нет ни жизни, ни смерти, а есть только бесконечное плавание во времени. Ведь нынче тот, кого окрестили “голосом разочарованного поколения” и образами песен которого насыщен этот абзац, справляет свою 60-ю весну.

Не стоит удивляться, если нечто подобное и вправду случится 24 мая, когда Боб Дилан будет праздновать юбилей. Дилана часто называли Пророком за силу, которой обладает его слово. Правда, сам он не любит, когда его величают столь помпезно. Но от этого его магическая харизма не меркнет. Она очаровывает даже тех, кто, подобно самому Дилану, не трепещет перед авторитетами и не верит в непогрешимые истины. При встрече с Бобом робеет даже Том Уэйтс, создавший уникальный мир звуковых и поэтических образов. Один из сыновей юбиляра, Джекоб, уже и сам выбившийся в рок-элиту, вспоминает: “Мы с отцом сидели в гримерной, ожидая прихода Тома. Я был несказанно взволнован, потому что мне предстояло встретиться со своим героем. Но вот вошел Уэйтс и словно язык проглотил. Он испытывал какой-то благоговейный страх перед моим отцом. Я начал подзадоривать Тома: “Ну же, давай, смелее. Ведь ты же самый классный парень в мире. Скажи что-нибудь”. Но Уэйтс не мог справиться с волнением и мычал нечто невразумительное”. А гитарист The Who Пит Таунсенд о влиянии Дилана на рок-музыку вообще высказался категорично и кратко: “Это все равно, как если бы меня спросили, насколько меня вдохновило то, что я родился”.

Послушайте внимательно любую песню Дилана и почувствуйте, как много жанров слилось в ее мелодии. В его же стихах (назвать их текстами язык не поворачивается) исторические аллюзии соседствуют с роскошными фантазиями, смелыми декларациями, изощренной игрой слов и тонким юмором. “Я никогда не следовал какому-то определенному направлению. У меня просто не было на это времени. Да и совершенно излишне пытаться делать нечто подобное”, — определил однажды свои взаимоотношения с различными жанрами Дилан. Не раз создавалось впечатление, что ему сладостно нарушать спокойствие тех, кто свято верит, что в музыке можно использовать только трижды проверенные приемы. Во многом Дилан был первопроходцем, отважно открывая новую главу в своем творчестве и совершая переворот в сознании меломанов и критиков. Его никогда не страшило, что на первых порах публика не отвечала ему взаимностью. Фанатской общине с присущим ей гипертрофированным чувством коллективизма свойственно делать своего кумира заложником его прошлого. Ведь постепенно общение с музыкой обожаемого музыканта превращается для его поклонников в ритуал, частью которого становится и сам исполнитель. И резкие перемены в его “творческом поведении” воспринимаются в штыки.

В начале своей карьеры Дилан стремился зарекомендовать себя “новым Вуди Гатри” и не нарушал каноны акустического фолка. Но на Ньюпортском фестивале 1965 года решился выступить в сопровождении электроинструментов. Ортодоксально настроенные поклонники фолка расценили это как предательство и освистали музыканта. Похожая история случилась весной 1966-го, когда Дилан впервые представил свою новую программу в Британии. Во время концерта в манчестерском Free Trade Hall, как и в Америке, часть аудитории с негодованием встретила “электрификацию” музыки Дилана. Публика гудела, топала ногами, а кто-то вблизи сцены даже воскликнул: “Иуда!”. Дилан ответил: “Я не верю тебе! Ты лжешь”. И обернувшись к аккомпанирующим ему музыкантам, крикнул: “Играйте чертовски громко!”. И грянула знаменитая Like A Rolling Stone, всей мощью которой Боб словно хотел раз и навсегда выбить из публики косность и неприятие права художника быть самим собой и двигаться вперед. “Для меня нет никакой разницы, играю ли я в сопровождении акустических или электрических инструментов. Я просто стараюсь не портить песню. Мне важнее подчеркивать ее значимость на вербальном или фонетическом уровне, нежели ставить ее в зависимость от тембров инструментов”, — сказал позже Дилан. Однако пуристы фолка смертельно разобиделись на него и отвернулись от музыканта, навсегда потеряв его для себя. А музыка, благодаря Бобу, обрела новые направления: фолк- и кантри-рок. Их появление можно сравнить с фантастической ситуацией, как если бы шахматные фигуры, получив магическую силу, вопреки всем правилам и воле гроссмейстеров, стали бы сами передвигаться по наиболее удобным им маршрутам.

В эпоху психоделики, когда рок-н-ролл в поисках адекватных все более усложняющейся музыке текстов взалкал высокой литературы, песни Дилана “подвернулись” как нельзя кстати. Дэвида Боуи, Лу Рида, Брюса Спрингстина, Пэтти Смит, Трэйси Чепмен и ряд других “философов” рока вполне можно назвать верными “дилановцами”. Не счесть песен Боба, основательно прописавшихся в репертуаре других исполнителей. Уверен, что новое поколение меломанов даже не задумывается, что темы All Along The Watchtower, Just Like A Woman, The Mighty Quinn, Knockin’ On Heaven’s Door и Death Is Not The End, прочно ассоциирующиеся с Джими Хендриксом, Джо Кокером, Manfred Mann’s Earth Band, Guns & N Roses и Ником Кэйвом, на самом деле, “выпали” из творческой копилки Дилана.

“Ну, хорошо, — скажет некий читатель, привыкший мыслить сугубо практически. — А какое же дело до этого Бобика, будь он даже трижды юбиляр, нам, обитателям постсоветского пространства? Как он изменил нашу убогую жизнь?” На первый взгляд, присутствие Дилана в нашей прошлой, “железнозанавесной”, равно как и нынешней, “дикокапиталистической”, жизни довольно призрачное. Даже в период героического освоения Бобом новых музыкальных территорий его песни не неслись сплошным потоком из окон домов советских граждан, чаще всего саундтрек нашей дворовой жизни составляли “битлы”, “роллинги” да “криденсы”.

Не скрою, что первый контакт с музыкой Дилана оставил в моей душе недоумение. Я узнал о существовании Боба из передачи “Голоса Америки”, сопровождаемой его фолк-записями. Ведущий называл музыканта легендарным, а я никак не мог взять в толк, почему он с таким почтением относится к дядьке с неважной дикцией, который под бренчание акустической гитары поет гнусавым голосом песенки без ярко выраженного ритма. Время от времени Дилан разражался соло на губной гармонике. Причем своеобразную манеру дудения в нее так и хотелось окрестить “звени дуга, как хочешь сам”. Лишь потом, когда мне попала в руки бобина с записью Highway 61 Revisited, первого полного “электроальбома” Дилана, я проникся величием его неординарной личности. Музыка явно несла печать яркого творческого озарения, стихи же Дилана раскрепощали воображение. Тогда я понял, что любовь к нему у нас не обязательно должна стать всенародной и что обожать его будут через посредников, сами того не ведая. Так и случилось. Продвинутые рок-интеллектуалы Страны Советов, которые английский выучили “только за то, что им разговаривал Леннон”, не могли не “заболеть” дилановской поэтикой. И появились песни “Аквариума”, “Зоопарка” и Башлачева, полные витиеватых ассоциаций и помогавшие “поколению дворников и сторожей” обрести друг друга “в просторах бесконечной земли”.

Да и само знакомство с полной нескончаемого поиска и метаний между разными полюсами жизнью Дилана не давало замкнуться в своем узком мирке. Боб словно намеренно создает вокруг себя водоворот мнений. Он исполняет песни протеста, но с явным пренебрежением относится к политике. Он поэт, выдвигавшийся на соискание Нобелевской премии в области литературы, но утверждает, что процесс сочинительства вызывает у него тошноту. Он дал жизнь направлению песен-исповедей, но с маниакальной настойчивостью напускает густую пелену тумана вокруг своей личной жизни. На обложке его альбома John Wesley Harding была помещена притча: “Трех королей спросили: “В далекое ли путешествие вы бы хотели отправиться?” Они переглянулись, и первый из них ответил: “Пусть оно будет не слишком далеким, но достаточным для того, чтобы мы могли сказать, что где-нибудь были”. Сам Дилан, однако, всегда зовет своих почитателей в дальние странствия. Не все решаются идти за ним до конца. Впрочем, и сам Боб однажды сказал: “Я пущу вас в свои сны, когда смогу увидеть ваши”.