Самой жуткой книгой моего детства была “Голова профессора Доуэля”. Как сейчас помню: мертвое, то есть напрочь отсутствующее туловище с конечностями, а также плечевым поясом и шеей, и над всем этим тускло возвышается старческий лик, к тому же подсвеченный откуда-то сбоку. Лик моргает, улыбается, что-то лепечет, возражает невидимому собеседнику...

“Жуткий” — ключевое слово для творчества 43-летнего обитателя Нью-Йорка Тони Ослера, успевшего стать участником всех мыслимых и немыслимых почетных экспозиций, начиная с Центра Жоржа Помпиду в Париже и до двух кассельских “Документ”. (При этом изрядно оживив тускловатую 9-ю, овеянную, по выражению Турчина, “воспоминанием о былых славных днях” — и органично вписавшись в необъявленную программу “новой сенсуальности” на последней, 10-й.) Таким образом, на сегодня это живой классик, к счастью, не отягощенный академическими комплексами. Иначе с чего бы ему не навалять демонологическую эссейку (“Ненавижу вежливость; обожаю свет”), не смастерить макабр-инсталляцию с огромным муляжом человеческого черепа, где в глазницах и носовой расщелине угнездились цепочки бижутерии? Он и поступает так и так, и еще раз так, с удивительной последовательностью следуя своим “жутким путем”.

В традиционной картезианской схеме “тело” рассматривалось в отчетливой, хотя и не обязательно антагонистической, оппозиции к “духу” и “душе”. Гораздо легче было отдать предпочтение первому (что определило стратегию Ренессанса), чем выстроить между ними мало-мальски убедительный мостик. Однако попытки не иссякли. В закатные десятилетия минувшего века художники отчаялись найти гармонический консенсус и предпочли направить полный свет на телесные феномены, изначально ушибленные страхом, сомнением, немудрым гневом. Как-то: колотящееся сердце Била Виолы, щеки Улая и Марины Абрамович (обмен затрещинами в известном видеофильме 80-х годов), живой, а не подразумеваемый, ибо мигренью одержимый мозг ученого-гения (еще один двойник профессора Доуэля!) в фильме Жане-Каро “Город потерянных детей”.

Антагонизм возрождается — в новом, предампутационном качестве. Окруженная враждебным молчанием плоти, душа громко заявляет о своем присутствии. У Тони Ослера бессильное “тело” воплощено смятым нарядом, нередко — инфантильно-кукольного происхождения, почти узловатой ветошкой (один из экспонатов его “Заговорщика” 1992 г.). “Душа” создается видеопроекцией лица, глаза, реже — нагой фигуры (в “Баране”) на эллипсовидную поверхность. В первом и последнем случаях “душе” ощутимо угрожают поползновения “тела”, делегировавшего свою жизненную силу какому-либо предмету интерьера — креслу, стулу или матрацу (“Дочь сатаны”, “Бегство”). Впрочем, в киевской экспозиции, созданной на материале варшавской выставки в Замке Уяздовском (куратор Милада Слизинская), акценты смещены в сторону некоей идиллии, где с кукольными демонами соседствует полет шмеля над цветочным бутоном в целях естественного его, цветка, опыления (также, разумеется, на видеоэкране). По крайней мере, хоть здесь “душа” неотделима от “тела”...