Русский помещик, блестящий писатель-дилетант Павел Анненков случайно познакомился с молодым Карлом Марксом и впоследствии набросал такой его портрет: “...Тип человека, сложенного из энергии воли и несокрушимого убеждения... Все его движения были угловаты, но смелы и самонадеянны; все приемы шли наперекор с принятыми обрядами в людских сношениях, но были горды и как-то презрительны... Маркс не говорил иначе, как такими безапелляционными приговорами, над которыми, впрочем, еще царствовала одна до боли резкая нота, покрывавшая все, что он говорил. Нота выражала твердое убеждение в своем призвании управлять умами, законодательствовать над ними и вести их за собой”.

Павел Васильевич умирал в тот год, в тот день — и в те часы! — когда несовершеннолетние террористы из “кружка” Александра Ульянова выходили на Невский, охотясь на Александра III. А где-то спустя месяц в Симбирске младшим братом заговорщика было произнесено впоследствии каноническое: “Мы пойдем другим путем”...

Такое впечатление, что в анненковских мемуарах исчерпывающе запечатлен психологический ленинский профиль. Полубольшевик Валентинов, затем отошедший от марксизма, вспоминал, как Ленин яростно отчитывал его за “оппортунизм” на берегу Женевского озера. Задетая той сценой, жена Валентинова заплакала: “Отчего ты его за те слова не столкнул в воду?” Так ведь поди попробуй — столкни такого в воду, а тем более вытолкни его за пределы истории.

Другой русский писатель, уже более позднего времени, Виктор Шкловский, бывший также инициатором первого заговора против Советской власти, побывал на петроградском митинге с участием Ленина, только что возвратившегося из эмиграции. “При первых же его словах, — вспоминал Шкловский уже в “белой” эмиграции, — меня охватило отчаяние: он, как кабан камыши, сминал все наши аргументы”.

Анненковское описание Маркса воссоздает психологический контур ультрарадикального сознания. Сознания, повелительно диктующего себя миру — предельно обобщенный портрет революционера Маркса или русского его “ученика”.

Но в характере того “ученика”, а заодно всех его единомышленников было одно отчетливо национальное, подчеркнуто русское свойство, доводящее те повелительные интонации до некоей, уже совершенной “безапелляционности”. Маркс, впрочем, еще был способен к некоторой ревизии своих взглядов. Во всяком случае, себе он это подчас позволял. Незадолго до смерти, обсуждая с единомышленниками возможный аграрный революционный переворот в Англии, он вдруг задумался над судьбой “экспроприированных” землевладельческих классов. Что с ними делать? “А не откупиться ли от всей этой банды?” (из письма Энгельсу).

Марксовы “ученики” в России над судьбой этих классов не задумывались ни на долю секунды. И проблему решили мгновенно... “Пахнут смертью господские Липки” (Мандельштам о большевистском Киеве-1919).

Но все же — откуда тот беспримерный террористический азарт и темперамент русской революции и ее вождя?

Пушкин, на исходе печального для него 1834 года, сказал одному из великих князей: “Все вы Романовы — революционеры и уравнители”. Впрочем, то же самое он мог сказать российским подданным Романовых...

Россия — удивительная страна с мощнейшей национальной энергетикой. Неистовые протуберанцы той энергии — золотой и серебряный век русской культуры.

Но у этой страны есть один дефект, демонической трещиной проходящий через всю ее историю. Россия — империя Взаимной Глухоты, сверхдержава, в которой верховная власть никогда не слышала массу, а последняя отвечала власти примерно тем же. Страна, где самые блестящие умы без устали опровергали друг друга в бесплодном споре. Страна, где, скажем, Тургенева Лев Толстой, ненавидя, собирался убить на дуэли, а Гончаров — призвать к суду за якобы плагиат, а Достоевский — бесчестил гениальной, но бесконечно злобной карикатурой. И все они скопом объявили Некрасова вором... При этом каждый из участников тех всероссийских споров исходил монологом, долженствующим совершенно заглушить оппонента.

Владимир Ульянов-Ленин — родом из того странного, смещенного, диалектически “поведенного” мира носителей-монополистов конечной истины, необходимо подкрепленного традиционным ли самодержавием, революционной ли диктатурой, партийным, государственным, а всего более — полицейским аппаратом. Стратегия и тактика Ленина — уже не столько марксистская, сколько романовская, самодержавно-абсолютистская.

В самом начале правления, на пороге 1918-го, Ленин со своим правительством “характерно” переезжает из Петрограда в Москву. А затем и сам его проект освобождения мирового труда стремительно перемещается из двадцатого века в старозаветное московское царство, в беспросветное господство личной сталинской власти. Грандиозная революция закончилась реставрацией абсолютной монархии, чудовищно затормозившей бег и национального, и мирового исторического времени.

Нужно, впрочем, отдать должное вождю заплутавшей революции. В начале двадцатых он, похоже, ощутил первые признаки ее штопора. Ведь едва ли не во всех тогдашних ленинских текстах эпитеты “советский” и “коммунистический” по преимуществу — ругательски-ругательные (“наше советское разгильдяйство”, “наше коммунистическое чванство” и т. д. и т. п.)...

Но — велика Россия, и отступать есть куда. Например, в давнишнее романовское прошлое, некогда породившее недавнее ленинское. Не случайно же популярнейший кинорежиссер, уже водивший за руку по Кремлю в качестве “регента” какого-то мальчугана из романовского клана, недавно потребовал от правительства снова приставить почетный караул к Ленинскому мавзолею. То есть к мавзолею — караул, а саму Россию — к Романовым. Отец же режиссера, переживший (в отличие от миллионов погибших соотечественников) все предшествующие инволюции от “романовского” к “ленинскому”, а теперь вот — наоборот, публично прошелестел г-ну президенту на каком-то кремлевском полумонархическом действе: “Ваше Высокопревосходительство...”

Но дело, конечно, не в гротескных узорах российской истории, вышитых по романовско-ленинской канве. Дело в иррациональном устроении национального слуха, обращенного к некоему искомому монологу, отменяющему любые другие слова о мире.