Как и предыдущие книги Буковски, последовательно выпускаемые санкт-петербургским издательством “Новое культурное пространство”, продавцы выставляют “Фактотум” на видное место. Автор, по их утверждению, из самых “ходовых”. И не забывают добавить, что вот, мол, у нас еще и Берроуз с Керуаком есть. Но, как сказал классик: “Да не смутит истинно верующего обилие саранчи”, равно как и обилие Буковски, на каждой из книг которого стоит пометка-предупреждение о наличии нецензурной лексики, а сами они многим могут показаться бессмысленным бредом забулдыги. Однако за его эпатажным письмом и шокирующими с непривычки признаниями надо суметь расслышать правду расхристанной души.

“Слушайте сюда, вы”

В книжный рацион советского читателя такой писатель, как Чарльз Буковски (для друзей просто Бук), никак не вписывался. Для многих он и сейчас bad boy и infant terrible, его не любят высоколобые профессора, и правильно делают: от произведений Бука их “счетчик паники” зашкаливает. Он беспросветный пьяница и жуткий мизантроп. Он вызывающе груб, безжалостно вываливая на читателя свои саморазоблачения и грязные признания. Его слог нарочито безыскусен и прост, он пишет короткими рублеными предложениями и не стесняется заборных слов. Но вместе с тем это настоящая литература. Ее терпкая правда сродни дзенским коанам — против нее нет аргументов. Сам автор — герой всех своих рассказов, и не его вина, что жизнь предоставляла ему с лихвой свидетельств о себе, что представляет помойку. Присмотришься: да ведь и впрямь сегодня, как и тридцать лет назад, вокруг кишат его персонажи, только вот самого ироничного и очень искреннего Буковски уж нет. Недавно Почтовая служба США выпустила марку с его фотографией и надписью: “Чарльз Буковски — поэт и почтальон”. Что касается карьеры почтальона, то вряд ли он был выдающимся представителем этой не очень уважаемой в то время профессии, но с писательским признанием ему повезло больше. Еще Сартр и Жене называли его “лучшим американским поэтом”; его, чье образование включало в себя два года в городском колледже Лос-Анджелеса, города, где он провел большую часть своей жизни.

В 60-х годах его нарочито простые стихи стали подлинным откровением для Америки. До Буковски так никто не писал. Вот свидетельство калифорнийского издателя Джона Мартина: “Организовав “Блэк Спэрроу” (“Черный воробей” — издательство, выпустившее большинство книг Буковски), я издавал ребят, полагавших, что они французские символисты. Издавал ребят, полагавших, что они сюрреалисты, так что приходилось подолгу корпеть над стихотворением, дабы уразуметь его смысл. И вдруг звучит этот голос из ниоткуда, и ты сразу понимаешь, о чем идет речь”.

Именно этот добрый толстый Джон Мартин в 1969 году назначил Буковски ежемесячное пособие в размере 100 долл., что позволило писателю покончить с поисками заработка (а мест работы за свою жизнь он поменял больше сотни — от скотобойни до фабрики собачьих бисквитов) и сосредоточиться исключительно на литературе. Джон Мартин не прогадал: очень скоро прибыль от книг Бука покрыла расходы на это скромное пособие. В семидесятых Буковски, благодаря сценарию к фильму “Пьянь” режиссера Барбета Шредера, очутился на вершине славы. В роли алкоголика Чинаски (второе “я” Чарльза Буковски) в этом фильме снялся Микки Рурк. Потом были “Истории обыкновенного безумия” с Орнеллой Мути. Так почти 70-летний Буковски стал звездой, что его нимало не обеспокоило. Он по-прежнему продолжал жить отшельником и писать, разве что теперь перед Word-процессором, а не пишущей машинкой.

“Ад — это закрытая дверь”

Немец по происхождению, он презирал Америку с ее глупой мечтой. В Штаты его привезли в возрасте двух лет родители. Отец частенько жестоко бил сына, да и от матери ему под горячую руку доставалось. Как только Чарльз подрос, он сразу же отправился в странствия по стране, перебиваясь случайными заработками, иногда ограничиваясь одним шоколадным батончиком в день и не переставая писать. Так что когда в 42-м в его двери постучали агенты ФБР (Бук даже не знал о начале Второй мировой), он принял их за членов комитета Пулитцеровской премии. Дальше и до конца жизни — затяжные запои, неудавшиеся браки и излюбленные лошадиные скачки. А по ночам — стихи, рассказы, романы, все — в простом телеграфном стиле, никогда не редактированное и не исправляемое автором. Именно поэтому стиль его произведений больше всего напоминает Уитмена, а иногда — “автоматическое письмо” сюрреалистов и битников. “Самое трудное в письме, — говорил он, — это сесть на стул перед машинкой. Как только вы это сделали, начинается кино. Стоит мне сесть, нет никакого плана, никаких усилий, никакого труда. Как будто машинка делает все сама... Слова иногда выходят, как кровь, а иногда — как вино... Мне нравится говорить то, что я должен сказать, а потом — отвалить”.

Большую часть своего “барахла” он писал пьяным: “меньше боли”. Алкоголь “вытряхивает тебя из стандарта повседневной жизни, из того, когда все одинаково. Он выдергивает тебя из собственного тела, из собственного разума и швыряет о стенку. У меня такое чувство, что пьянство — это форма самоубийства, когда тебе позволено возвращаться к жизни и начинать все на следующий день”.

Буковски никогда не заботился об ушах своих читателей. Но, испытав первоначальный шок и неловкость от этих грубых слов, ты скоро начинаешь чувствовать за ними настоящее мужское благородство и честность, понимая, что писателя заставляет их произносить ненависть к “липе” и вычурности. Да, Буковски не жалел никого, за что и заслужил репутацию монстра. Но еще меньше он щадил самого себя.

Его часто сравнивают с битниками, Сергеем Довлатовым (таким же запойным алкоголиком и изгоем), с Венечкой Ерофеевым и Эдуардом Лимоновым, который позаимствовал у “поэта американского подполья” стиль своего письма. Но все эти сравнения — неточны: слишком уж разные у этих авторов жизненные позиции. У Буковски нет ни йоты претенциозности и позерства — так же, как и слезливой жалости к себе. Да и сам он не верил ни битникам, ни Голливуду, ни интеллектуалам. Подражать его стилю не так уж и сложно, но где взять то, о чем он писал: “У меня в сердце есть синяя птица, которой хочется выбраться на волю. Но я слишком умен, я лишь иногда выпускаю ее по ночам, когда все спят. Я говорю: я знаю, что ты там, поэтому не печалься. Потом загоняю ее обратно, но она немного поет там, внутри, я еще не совсем дал ей умереть, и мы спим с нею вместе вот так с нашим тайным пактом, и это достаточно мило, чтобы расплакаться, но я не плачу, а вы?”

“Смерть курит мои сигары”

Буковски не дожил шести лет до намеченного им себе срока; в могилу его свела лейкемия: “Я уже все распланировал. Загнусь в 2000-м году, когда стукнет 80... Подумать только: тебе 80, а под тобой стонет 18-летняя. Если и можно как-то сжульничать в игре со смертью, то только так”.

Если верить воспоминаниям, на похоронах Бука было немного его литературных друзей, в основном — простые собутыльники: завсегдатаи баров, ресторанов, жители окрестных трущоб. Думаю, если бы можно было побывать на собственных похоронах, Буковски остался бы доволен: ведь он презирал литературные тусовки, зато простых работяг любил и именно им посвящал свои книги.

“Самое прекрасное лицо, что я видел, принадлежало
Газетчику, продавцу новостей, старине, давно ушедшему
По перевалу,
Который сидел в лавке на углу
Беверли и Вермонта,
Его голова, его лицо выглядели в точности так, как
Его звали: Жаба. Я видел его
Часто, но мы редко разговаривали, а
Потом Жаба умер внезапно
И ушел по перевалу.
Но я всегда буду помнить его.
И однажды ночью
Я вышел из бара напротив, он сидел на месте, в своем ларьке и
Посмотрел на меня и сказал:
“Ты и я, мы знаем одни и те же
Вещи”.

Волей случая, религиозный обряд над могилой поэта проводили трое буддийских монахов. Как описывает присутствовавший там коллега Буковски, один из монахов так увлекся позированием перед фотографом, что чуть было не выпустил из рук ручку гроба, который нес. Можно себе только представить, как Бук тихо посмеивается над этим.