Кульминацией прошедшего в Украине фестиваля голландского кино, безусловно, стала новая встреча с самым чтимым в Европе режиссером этой страны Йосом Стеллингом.

В программу фестиваля вошли давний и хорошо известный у нас фильм Стеллинга “Стрелочник” (1986 г.) и новейшая короткометражка “Бензоколонка” (2000 г.). А главное, в Киев прибыл сам мастер, в прекрасном расположении духа и склонный поразмышлять вслух о природе своего творчества перед публикой и прессой.

Коренной житель Утрехта, 56-летний режиссер кино, театра и телевидения, владелец кинотеатра и кафе, Йос Стеллинг считается одним из зачинателей голландской “новой волны” 70-х. Еще в советские времена, помнится, на наши телеэкраны странным образом попал его “Рембрандт. FECIT 1669” (1977 г.). Впечатляюще доказав в нем, что фотоэмульсия на целлулоиде по эстетическому эффекту вполне сопоставима с маслом на холсте, Стеллинг еще и заявил тут о себе как о культурологе, хорошо знающем, какого он роду-племени. Ныне, при личной встрече, режиссер неожиданно для соотечественника великих голландских живописцев дал весьма парадоксальную трактовку национальных истоков своего творчества: “Видите ли, мы — кальвинистская страна. Мы больше сконцентрированы на чтении. Мы любим читать, и это идет от главной для нас книги — Библии. А римо-католики склонны мыслить изображениями и ими же высказываться. В них меньше “читательского”. Я восемь лет учился в католической школе для мальчиков в Риме. Потом жил во Франции, где получил основы кинообразования. И не случайно за пределами родины меня часто принимают за своего. В Италии мне говорят, что я похож на итальянца, в Москве или Санкт-Петербурге находят во мне черты русского”.

Так или иначе, для опознания Стеллинга как своеобразного художника-мыслителя достаточно, полагаю, в его зачастую универсальных сюжетах выявить его излюбленную идею-фикс, выдающую внешнему миру сокровенное автора. Например, тот же Рембрандт у Стеллинга предстает в драматическом (если не греховном) разрыве между бытием и бытом. С одной стороны, герой одержим миссией Ока Господнего на земле, которое призвано изобразительно разделить свет и тьму, извлекая из небытия сути вещей и души людей; а с другой — он повязан самыми прозаическими и вполне священными обязательствами перед женой, детьми и любовницами. Сосредоточение на дальнем неумолимо отчуждает от ближних, а служение вечному вредит человечному. И в других картинах режиссера можно видеть устойчивые мотивы принципиальной мизантропии центральных персонажей, которые в целях самосохранения сознательно выпадают из любых обойм рутинного и банального. Паутиной покрывается навек оцепеневший персонаж “Стрелочника”, а герой “Летучего Голландца” (1995 г.) и вовсе уединяется в небесах, невесть как туда юркнув. Туда же, к звездному небу, из кабинки привокзального сортира обращены стекленеющие глаза мечтателя и неудачника Герарда, нашедшего свой выход в суициде. “Пора подумать о себе”, — сказала и его мать перед тем, как повеситься (“Ни поездов, ни самолетов”, 1999 г.). Дивная диалектика утверждения через отрицание пронизывала и суждения мэтра во время его нынешнего визита в наши края.

О специфике национального менталитета и своих связей с отечеством: “Говоря вообще, мы, голландцы, очень боимся воды. Половина страны — ниже уровня моря. Поэтому мы всегда сосредоточены на земле и следим за тем, чтобы она была сухой. Характерно, что в Голландии, как и в Италии, есть фонтаны, но они никогда не работают. Однако если вы любите кино, то должны предпочитать смотреть в небо, а не в землю. Тем не менее я очень люблю свою страну. Это чувство, наверное, знакомо и вам: когда покидаешь родину, обязательно хочешь вернуться. Мы не любим героев, так как считаем, что все должны быть равными. Не зря у нас очень хорошая система социальной защиты, что заметно и по нашим фильмам. Но вдохновение — это в большинстве случаев побег, побег за пределы данного”.

О голландском кино и публике: “У нас есть очень хорошие кинематографисты. Особенно в документальном кино. Наши режиссеры не то чтобы фантастически талантливы, но они никогда не опускаются ниже определенного достойного уровня. А вот зрители поразительно пассивны: по статистике, в год средний голландец посещает кинозал только один раз. Мой “Стрелочник” в Амстердаме шел на экране три недели, а в Риме — два года”.

О мужском и женском: “Женский мир шарообразен, и все в нем движется по бесконечному замкнутому кругу последовательных циклов. Мужской мир линеен, и там все следует друг за другом в какой-то причинной связи. Поэтому женщины стабильнее, они выстраивают вокруг себя микрокосм. Мужчины же склонны выходить за пределы любой данности. Мне ближе женское мировосприятие. В моих фильмах все всегда имеет начало и конец, проходит какие-то фразы и циклы развития. Женское сравнимо со всей природой, а мужское — с букашкой, ползающей по миру”. Любопытно, что такое суждение исходит от автора фильмов, построенных исключительно вокруг центрального мужского персонажа и считающего, что “вдохновение — это побег”. Воистину ничто не дается нам так легко, как вежливость. Посмотрим, как скажется политкорректность Стеллинга на замысле его следующей картины “Душка”, где речь пойдет о встрече двух разнонаправленных и пока несовместных векторов — восточно- и западноевропейского — в таком хаотически карнавальном пункте, как международный кинофестиваль.

Последние по времени картины Стеллинга — короткометражки “Зал ожидания” и “Бензоколонка” — связаны с приглашением дамы. Немецкий продюсер Регина Циглер предложила режиссеру сделать для ее нон-стоп серии “Эротические истории” несколько миниатюр о сексе. Сильву-пле: в центре обоих микросюжетов смехотворный мужчина-пошляк, бессовестный кобель, стопроцентный филистер. А безоговорочно доминирует в них презрительное и неотразимое женское начало. Коллизию интересов режиссер на сей раз по-мейерхольдовски увел в план своих взаимоотношений со зрительскими ожиданиями: “Эротическая тема прекрасна, но, к сожалению, слишком хорошо всем знакома. Тут трудно чем-то удивить зрителя. И я решил играть с ним в своего рода шахматы. Когда публика идет смотреть на эротические вещи, она, естественно, ожидает их увидеть. И я начинаю играть с ее настроенностью на это. В “Бензоколонке” вы все время будете готовы к тому, что вот-вот нечто такое случится, но этого не будет. Когда вам надоест бесплодное ожидание, я опять обнадежу вас. И опять ничего не произойдет”.

Существует старинная русская поговорка, которая наверняка бы понравилась Стеллингу: “Не люби друга-потаковщика, люби друга-встрешника”. Собственно, это — принцип любого по-настоящему творческого подхода. Только столкновение встречных курсов мышления возносит в эмпиреи или впускает в глубины смыслов. Согласное единомыслие — гарантия скольжения по поверхности. Не зря классики учили искать хорошее в “плохих” персонажах и, наоборот, сталкивать лбами тривиальности для высекания искр новизны. Автор проекта “интеллектуального кино” Сергей Эйзенштейн видел путь к “неизобразимому” в конфликте киноизображений. А Йос Стеллинг, по его словам, сызмальства и был движим любопытством именно к потаенному за оболочками: “С детских лет меня приучили мыслить метафорами, смотреть на мир, но видеть за внешним обликом скрытые образы. Как раз они-то меня по-настоящему волнуют и занимают. Главное в фильме, по-моему, не то, что вы зрительно воспринимаете, а то, что стоит за видимым. Это меня и привлекает в кино”. Неплохо было, если бы эти слова Стеллинга расслышала и украинская киносреда, сосредоточенная, на мой взгляд, исключительно на внешнем и бегущая от внутренних коллизий, каковые только и рождают достойные артефакты.