О “Женитьбе” и “Гедде Габлер” “СН” уже писали (№№ 10 и 15), и все же, очевидно, есть смысл поговорить о них снова, ибо оба эти театральные явления по-своему знаковые.
В принципе, спектакль Андрея Жолдака “Женитьба” мог бы называться и “Гедда Габлер”. Да и поставить его Жолдак мог бы и в Киевском Молодом театре. Потому как невероятная насыщенность и плотность художественной среды его работы имеют природу сугубо авторскую, то есть его, Жолдака, собственную. Именно это, кстати, и потрясает: мощь личного художественного и человеческого ресурса, воплощенная в гармонию театральной реальности. В этом, собственно, и состоит забавный парадокс, возникающий при, в общем-то, произвольном сопоставлении двух совершенно несопоставимых спектаклей. “Гедда Габлер” Ибсена в постановке Станислава Моисеева, вполне лояльная к кипящему страстями первоисточнику, на самом деле представляет собой лишь его адаптированный вариант, безусловно, передающий внутреннюю природу этих страстей, но лишь в общих чертах. “Женитьба” Андрея Жолдака в Черкасском музыкально-драматическом театре, практически ничего общего с классическим шедевром Гоголя не имеющая, являет, однако, на сцене первобытно феерическую суть страсти как таковой. Несмотря на приписываемую Жолдаку кинематографичность образных построений, его искусство — безусловно, сценическое. Оно наконец-то дает представление о том, как может выглядеть суперсовременное синтетическое театральное действо, вдохновленное почти первобытным синкретизмом режиссерского мироощущения.
И об актерах. Оба спектакля, повествующие о сути сердечной смуты, дарят зрителю раритетные образцы одухотворенной осмысленности актерской работы. В “Гедде Габлер” роль Йоргена Тесмана в исполнении Станислава Боклана, да простится мне театроведческая патетика, — живая и безоговорочная реабилитация системы Станиславского. В “Женитьбе” потрясающая включенность всего актерского ансамбля, который, не переводя дыхания, сохраняет максимальный градус существования и предельную исполнительскую точность в условиях сложнейшей партитуры спектакля. Остается только догадываться о титанических усилиях режиссера и черкасских артистов, одолевших этот почти библейский путь.
Перед нами спектакли режиссеров-победителей. Моисеев — худрук столичного театра с непростой судьбой — продемонстрировал благотворность гибкого продюсирования и стратегической умудренности. Жолдак — столичный режиссер с непростой судьбой — убедительно доказал, что для Художника, достигшего профессиональной и человеческой зрелости, на самом деле, невозможного мало. И, наконец, оба эти спектакля — неопровержимое свидетельство: наш национальный театр способен жить и процветать. И как общественный институт и как вид искусства.
