За десять лет проведения фестиваля Тадаши Эндо выступал в Киеве пятый раз. Тем не менее, судя по наличию свободных мест в Театре русской драмы, наши сограждане в стиле буто так и не нашли воплощения своих чаяний и надежд. Зал преимущественно заполнили самые преданные зрители “Березiлля”, среди которых, несомненно, были и ярые поклонники японского артиста. Какой-то молодой человек из вездесущих и всезнающих студентов даже пытался крикнуть “браво”, но так и не отважился открыть пошире рот, и его восторг потонул в сдержанно-благодарных аплодисментах. Публику же случайную, театральных впечатлений не коллекционирующую и с конструктором “Березiлля” Сергеем Проскурней славный фестивальный путь не прошедшую, Тадаши Эндо отчасти смутил. Зрители, жаждущие ясного драматического представления, увидели, скорее, танец. Те же, кто пришел насладиться хореографией, так и не дождались, когда артист начнет танцевать в привычном понимании этого слова. Ибо воспринять как танец медленные, подчас еле заметные движения, в которые артист вкладывает порой ему одному ведомый смысл, может не каждый. Как и не каждый может (и хочет) вникнуть в саму идею буто — судорожной, нарочито уродливой пластикой спровоцировать в нас протест против фальшивых ценностей цивилизации; заставить нас по-другому посмотреть на тело, увидев в нем не инструмент наслаждения, но темницу духа. Тадаши Эндо тесно в пределах окутывающей его сознание плоти. Как неуютно ему и в формах массовой культуры, в которой он чувствует себя инородным телом.

Собственно, этот странный танец и является поиском равновесия между устремленным в заоблачные выси духом и прикованным к земле телом. В финале своей пластической медитации танцовщик наблюдает за плавно взмывающими под колосники сцены экзотическими восточными одеждами. Неподвижное тело артиста рядом с этими лоскутами легкой пестрой ткани воспринимается в этот момент как тяжелое бремя, как кандалы, не пускающие человека в заманчивое путешествие в иные, более высокие сферы бытия. Тадаши Эндо, похоже, постиг всю горечь пограничного состояния духа, облаченного в материю. Он уже не столько жаждет освобождения, сколько упивается самим протестом против собственного добровольного порабощения.

…Человеку, не один год наблюдающему за тем, как развиваются финансово-организационные сюжеты “Березiлля”, в спектакле японского артиста нетрудно увидеть отражение противоречий и внутренних конфликтов, в которые погружен сам организатор этого театрального форума. Обуреваемый стремлением во чтобы то ни стало одухотворить искусством территорию своей Родины, Проскурня оказался заложником ее упрямого и порочного нежелания приобщаться к высокому и вечному, оставаясь в плену низменных страстей: грязного политиканства, судорожной борьбы за власть, беззастенчивой коррупции... Проект “Наш среди чужих”, который занимал едва ли не половину афиши фестиваля, должен был продемонстрировать, как несправедливо и варварски обходится современная Украина со своими талантливыми детьми. Но массовый приезд в Киев режиссеров и балетмейстеров, подаривших в начале 80-х надежду на то, что украинский театр наконец распрощается с торжеством псевдотрадиций и сможет взлететь “на рiвень свiтових партитур”, так и не состоялся. Мы так и не узнали этой весной, каких профессиональных и духовных вершин достигли за пределами родного отечества Валерий Бильченко и Роман Мархолиа, Алексей Ратманский и Олег Липцин, Николай Вепрев и Игорь Кулик... Лишь благодаря поддержке президента Бурятии киевская публика смогла порадоваться успешной работе украинского балетмейстера Георгия Ковтуна, поставившего в Улан-Удэ “Арлекинаду” на музыку Доницетти. Впрочем, радость эту немного омрачила тень зависти к народам и странам, умеющим заботиться не только о своих, но и о наших гражданах, которые здесь, среди своих, чувствовали себя чужими. Таким же чужим и ненужным своей стране, похоже, встретило свое десятилетие и “Мистецьке березiлля”.