Первое мое, заочное, знакомство с Дмитрием Александровичем Приговым произошло на “его территории”. В Белокаменной. Студенты-эмгэушники запойно слушали кассету его стихов в одной из каморок необъятного многоэтажного общежития. Особенно восторженной почитательницей Д. А. оказалась дева хипстерского пошиба (нынче такие уже вымерли). В особо эмоциональных местах она встряхивала немытой гривой и, сомкнув вежды, бормотала очередной приговский прикол... Прочие слушали не менее благоговейно, хотя и без резких движений. В комнате царила почти аквариумная тишина. Из старенького магнитофона курился, как дымок, ехидный голос классика. Подобные радения мне приходилось встречать на разных ступенях студенческого сообщества; обычно объектом микрокульта оказывались надсадно хрипящий Владимир Семеныч или тибетские старцы. Но чтобы представитель андеграунда...

И вот Пригов в Киеве, что почти невероятно. Классику 61. В это также с трудом верится, когда перед тобой возникает лицо моложавого грызуна, обородившегося пана Гималайского со всеми приметами безопасного профессорского интеллекта. И что же? Никакого юродства, никакого ехидства. Нормальный, как сказал бы Сорокин, ма-а-асковский дискурс.

Как оказалось, на Пригова недостаточно глазеть. Ему и впрямь надобно внимать. Пригов — тело, и притом ноющее, мычащее, постанывающее, выкрикивающее, рокочущее, распевающее... И, кажется, совершенно неутомимое. И решительно не поддающееся на провокации. И просили ведь его в первый вечер — почитай, браток, стихи, с выражением, так он ни в какую: положено сначала лекцию, и никаких гвоздей, то есть стихов. А лекцию свою, на сложнейшую тему — прочитал без бумажки. И без запинки. Сказитель-рапсод, да и только. И представление его названо соответственно: “Мантры высокой русской культуры”.

Да, Дмитрий Александрович известен более как поэт, по его утверждению, самый плодовитый в русской литературе. Стишат, намеренно корявых, меченых блуждающей, глупой рифмой, навалял он несколько (десятков?) тысяч. Таковыми, во всяком случае, они кажутся при прочтении со страниц респектабельного “Нового мира” (это было при перестройке, где ажурная пена) или умного “Театра” (в те же благословенные годы). Нет, все-таки Пригова надо переписывать от руки, на переменке между лекциями. Или, опять-таки, слушать “без фанеры”. Ведь Пригов — мастер причитаний и похоронных распевов. Не зря же он обмолвился как-то о “мистериальных шаманских корнях”.

Погребально-потусторонняя проблематика действительно занимает заметное место в его творчестве, хотя он и отбивается, что есть мочи, от малопочетной роли “санитара общества”. Ведь он как раз хорош своими “выпаданиями” (из темы) и “прободениями” (текста). Методичность ему не к лицу. Макабр его слишком нарочит, а издевка не всегда, к счастью, последовательна, порой оборачиваясь собственной противоположностью. Говоря о “живом, наполненном витальностью слове”, он не удержится, чтобы не вспомнить в качестве примера зловещее “Мене, такел, фарес” на стене Вавилонского дворца, как известно, предвещавшее погибель всем там присутствующим. Одинаково спокойно лепечет он о своих “бумажечках, книжечках, гробиках”. Среди многочисленных шизофренических реестров, создаваемых соцартистами (на первом месте, конечно, Илья Кабаков, но также Пивоваров, Альберс, Соков), он один из наиболее поэтичных, поэтому наименее соцартистских (читай: хладнокровных); ergo: он и не соцартист. И за скрупулезным перечислением почивших в Бозе народов (на первом месте у него, естественно, поставлены русские, немцы и евреи) следует неожиданный срыв в “Фатумммм!” — и тут же вырастают “Хоругви всякие...”. И тишина. “Я один остался”, — скромно заключает автор. Не стоит обвинять его в эгоцентризме, ибо это правда, и ее он не скрывает, но без нее Пригов не был бы Приговым.

А от юродства, равно как и от умозрительности, его спасает материально-плотная природа его таланта: в далеком 1967-м он окончил Строгановку “по классу” скульптуры. В изобразительном секторе своего творчества (Маргарита Тупицына, не называя впрямую его имени, явно его подразумевала, говоря о “вездесущном” типе современного автора с его “избытком эго”) преобладает такой объемный и непростой жанр, как инсталляция. Кто, кроме позавчерашнего ваятеля, мог догадаться изобразить Гитлера и Ницше в виде двух толстых причудливых гуманоидов? “Милицанер” его стихов определенно конкретен и выпукл, как герой Льва Толстого, и это же определение касается всех прочих приговских персонажей. Приговское слово — опредмеченное слово. Страшась одиночества (чего отродясь не было у Кошута), оно тяготеет к материализации или маркировке вещей определенно пластических, например банок. И уж если автору в руки попадается газета, то, во-первых, это будет газета “Правда”, а во-вторых, он избороздит ее трафаретными прорезями слов поверх плоскости “черного копчения”. Не знаю, кто как, а я более удачного олицетворения перестройки не встречал. Но это уже сугубо мой вкус. Автора попрошу в это не впутывать.

А лекцию свою он прочитал так, что все заслушались (улизнула разве что пара девиц, так ведь всем поголовно мил не будешь, верно?). Если попытаться кратко передать ее содержание, то она была о том, что Винниченко в свое время назвал “честностью с собой”, хотя Пригов избегает столь пафосных дефиниций. О чем же? В частности, о том, что перед сегодняшним художником простираются два неперекрещивающихся пути: “высокого” и “серьезного”, Голливуда и андеграунда. Коль выбрал путь успеха, ступил на тропу “промысла”, в чем нет ничего зазорного, так не балуйся шальным экспериментом, а строгай культурных героев. А “серьезное” при этом неизбежно обречено на маргинальность: оно занимается столь неприбыльным делом, как проверка на прочность различных типов высказываний... “Культурная невменяемость” часто приводит к путанице этих двух стратегий. Ничего удивительного: за 1945—60-е годы (а не начиная с 30-х годов, как считалось ранее) Россия выпала из мирового культурного процесса как минимум на три поколения. Правда, потом это неприглядное положение немного исправили концептуалисты... И Пригов в их числе.

Голова “профессора” Пригова лукаво усмехается. Почти незаметно для зрителя, который не жалеет, что пришел на встречу с “ней”.