Сергей Прокофьев умер в один день с Иосифом Сталиным. Надо ли говорить, что к его похоронам в Москве нельзя было достать цветов и их потребовалось выписать из Ленинграда. И была вынужденно скромная панихида, и небольшой почетный караул, а некролог появился в газетах только спустя несколько дней. Жизнь Прокофьева оборвалась в шестьдесят два года. Высокое давление. Инсульт.

Вечный ребенок

Столетие Прокофьева, праздновавшееся в 1991 году, совпало с 200-летием смерти Моцарта. Естественно, год памяти Вольфганга Амадея в Европе несколько затенил имя гениального русского композитора. Как и сейчас, кстати, в понимании истории советской музыки как “эстетико-идеологического парадокса” Прокофьева затмевает Шостакович. Все чаще говорят о “двух Прокофьевых” — досоветском и советском; говорят о его поверхностном восприятии жизни или, наоборот, о плакатно-агитационной музыке этакого музыкального Маяковского периода “Окон РОСТА”. Подспудно композитору словно отказывают в гениальности. И ведь несправедливо!

Предвижу возражение: время все расставит на места. Если есть гений, то рано или поздно его признают. Разве не так случилось с Бахом, возвращенным из забвения двадцатилетним романтиком Феликсом Мендельсоном? Все правда, но не слишком ли долго пришлось этого ждать?

Странно: фамилия второй жены Прокофьева тоже была Мендельсон.

Снижение интереса к творчеству Сергея Прокофьева в принципе объяснимо. Он композитор с цельным, оптимистическим мировоззрением, художник светлый, мажорный. Разговоры же о солнечности и оптимизме советской эпохи прекращены нынче за ненадобностью. В песнях Дунаевского из знаменитых первых звуковых фильмов сейчас угадываем и интонации барочной арии-ламенто, и бетховенского траурного марша из “Героической” симфонии, и много чего еще. В “Священной войне” Александрова возрождается воинственность глинкинских полонезов. Но у Прокофьева все наоборот: “Классическая симфония” в дни Первой мировой войны или “Мимолетности” в 1917-м вместо отражения глобальных социальных тектонических сдвигов; “неактуальные” комическая опера “Дуэнья” в предвоенном сороковом или балет-сказка “Золушка” во время Великой Отечественной. Но они были спасительны как тогда для Прокофьева и его слушателей, так и для нас сегодняшних, ибо это мир неискаженной этики, мир Дитяти.

Эти произведения свидетельствуют не просто об идеологической нейтральности музыки вообще и прокофьевской в частности. В них — спасительное “детское отношение к миру”. По мысли о. Павла Флоренского, “детская конституция дает гению объективное восприятие мира, не центростремительное..., и потому оно целостно и реально”. Кроме сугубо оборонительных для личности функций (каково было сберечь в себе цельность в Советской России?), “не центростремительное”, а значит, поливалентное восприятие мира давало веерный взгляд, необычайно широкий спектр восприятия окружающего мира, словно не позволяло потухнуть любознательности и жажде познания. Рискну утверждать, что в Сергее Прокофьеве этот “вечный ребенок” определял очень многое и проявлялся, по крайней мере, в трех ипостасях.

Вредина

В альбоме одной дамы Игорь Стравинский, видимо, не придумав ничего лучшего, обвел на листке свою ладонь. Это увидел Прокофьев и дописал на обороте: “Когда я начну обучаться игре на духовых инструментах, я нарисую свои легкие”. Через несколько лет эта шутка случайно попала в газеты; Стравинский нашел в ней упрек в плохом владении фортепиано (впрочем, говорят, так оно и было) и жутко обиделся. А обижаться и ссориться, о, это Стравинский умел и любил! Прокофьев перед коллегой в письме извинился, но, надо полагать, не раскаялся: подтрунивал-то он абсолютно спонтанно.

В консерватории недоросль в коротких штанишках, будучи, кстати, вдвое моложе многих своих соучеников, вел на уроках гармонии статистику ошибок однокашников, старательно сортируя параллельные квинты и другие несуразности в отдельные графы и высчитывая проценты. Вспыхивали ссоры. Безусловно, в этом не было злого умысла или желания обидеть; скорее, нечто вроде статистики побед на шахматных турнирах. Это так, однако не было и такта в единственном дитяти родителей, потерявших до него двух дочек и потому трясущихся над талантом Сергуни; а он и вправду был талант. Много позже Сергей Прокофьев прямо на эстраде отчитал юного скрипача за неверные темпы своего Концерта. Скрипачом оказался Давид Ойстрах, а в зале сидел двенадцатилетний Святослав Рихтер. В другой раз, приехав из-за рубежа, композитор вовсе не был тронут тем, что оркестранты разучили для встречи марш из “Любви к трем апельсинам”. Он был рассержен: откуда у музыкантов ноты еще не известной в Советской России оперы и почему они играют марш так медленно?

Прокофьев писал письма особой скорописью, пропуская гласные и не заботясь о том, легко ли их будет читать его адресатам. Писал Дягилеву: “Гневно жму Вашу руку. До свидания, неприятный Сергей Павлович”. Подписывался —СПРКФВ. Как вспышка магния.

Строптивец

Фортепианный цикл “Детская музыка”, симфоническая сказка “Петя и Волк”, Три детские песни, сюита “Зимний костер”... Плюс масса произведений, которые охотно слушаются детьми, — “Золушка”, “Сказки старой бабушки”, “Сказ о каменном цветке”. И еще мир русской сказки в балете, написанном для дягилевских “Русских сезонов”, юношеская порывистость “Мимолетностей”, фантазмы “Наваждения” и “Сарказмов”, грустная улыбка “Гадкого утенка”... Да и знаменитая Седьмая симфония, созданная по заказу Детской радиоредакции и нечаянно ставшая завещанием Мастера. Смерть близится, вроде бы уже не до шуток. Но взмывает вдохновенно мелодичная тема, щемящая и мажорная одновременно. И вдруг пресекается колючей “сказочной” музычкой. А сказочка вот какая: тикают часы, и это не шутка вовсе, а время неумолимо отсчитывает последние секунды. Вот образ смерти — не листовский “Данс Макабр”, не грозные унисоны Берлиоза, а безобидное с виду скерцо.

“Созерцать свое стареющее тело — бесплодное занятие; нужно понять нереальность этого постарения”. Такую записку Прокофьев послал на курорт вечно больному Асафьеву. Вот ключ оптимизма: дух сопротивляется плоти. Сам Прокофьев обожал пешие прогулки; его имидж определялся окружающими как “спортивно-деловой”, о его подтянутости, физической форме ходили легенды.

Вундеркинд

Рассказывают, что восьми месяцев от роду Сережа Прокофьев, выглянув в окно, с достоинством произнес: “Петушков с десяток будет”. Далее известно: ранняя любовь к музицированию и к сочинению, к театру и литературной деятельности. “Индийский галоп”, пьеса для фортепиано шестилетнего мальчика. В девять лет — опера “Великан”, “сочинение Сереженьки Прокофьева”. Всегдашнее желание иметь упорядоченный архив, дневник и переписку, документировать все события. Сергей Прокофьев уже в детстве предвидел, что это пригодится. Потрясающая пунктуальность, вошедшая в легенду; работоспособность, деловой прагматизм, стремление к тому, чтобы ни одна нота не пропала даром. Не идет опера или балет — сделаем “дайджест”, симфонию или сюиту. Музыка должна работать!

Прокофьев написал однажды: “Я мог бы стать неплохим музыкальным критиком и притом — большой собакой”. Литературный дар, энциклопедические познания, самостоятельность суждений и нонконформизм — это ли не пример нынешним критикам?..

Знаменитый пианист Николай Петров вспоминает: в год 90-летия Прокофьева они вместе с не менее знаменитым дирижером Геннадием Рождественским приколотили к забору угловой дачи на Николиной горе, где жил в последние годы композитор, табличку: “Аллея Прокофьева”. Для Петрова, тогда “невыездного”, единственной спасительной мыслью было: я тоже с “аллеи Прокофьева”.

Давайте быть — с аллеи Прокофьева. В терпимости к сложности характера любого гения; в бескомпромиссном умении быть, когда потребуется, “большой собакой”. В цельном восприятии жизни, завещанной великим Художником.