Мечтает-то, возможно, и всякий, да не каждый решится об этом громогласно признаться. Даже сегодня, когда скромность уже не фигурирует в числе главных человеческих добродетелей. Об Александре Коротко я услышал от приятеля, совершенно им очарованного. Как личностью. Он, мой приятель, работает в Министерстве здравоохранения, где Александр Шимонович занимает пост заместителя министра. И сочиняет в свободное от государственных дел время стихи. В основном по ночам. А может быть, и ранними зябкими утрами. Вообще-то говоря, страсть к художественному творчеству среди крупных чиновников и политиков явление не столь уж редкое. Не буду приводить набившие оскомину примеры Папы Иоанна Павла IV, президентов Венгрии и Чехии Арпада Генца и Вацлава Гавела, прославившихся как драматурги, или эстонского президента Леннарта Мери, автора толстенных романов. Все они, впрочем, сначала состоялись как писатели, а уж потом очутились у руля власти, из-за чего и пришлось им свои творческие порывы существенно приструнить. У Уинстона Черчилля все было наоборот: отлученный от власти, он увлекся живописью и достиг на этом поприще немалых успехов. У нас чаще всего государственные занятия с личными творческими слабостями чиновникам удается совмещать. Шеф КГБ Юрий Андропов, по недоразумению считающийся одним из предтеч перестройки, в свободное от травли инакомыслящих и разоблачения шпионов время писал любовную, а бывало, и философскую лирику. Случай для советского времени, кстати, не совсем типичный: в партийной номенклатуре доминировали преимущественно исполнительские жанры — пляски для вождя на даче или задушевное хоровое пение на товарищеском, на народные деньги, застолье. Теперь страна стала, на первый взгляд, хотя беднее и невежественнее, но явно цивилизованнее: в нынешнем политическом истеблишменте много не только докторов всевозможных наук и даже академиков, но и творцов духовных ценностей. Даже премьер Виктор Ющенко, говорят, пишет нежные акварели. Правда, очевидно, не предполагает, что их будут выставлять в Лувре. А Коротко хлестко и категорично заявляет, что получит Нобелевскую премию, не смущаясь даже столь очевидным фактом, что награду эту дают именно представителям национальных литератур (иногда даже изгнанникам), а он пишет по-русски и никаким диссидентом не является, если, учитывая его преуспевающее положение, не сказать хуже. В общем, каюсь, из-за верхоглядства, скепсиса и диктата стереотипа, согласно которому от хищника (а чиновничья среда, и не переубеждайте, — сущие джунгли) можно услышать только вульгарный рев или сытое урчание, но уж никак не райские песни, услышав о поэте в кресле замминистра, я сразу решил, что это клинический случай. Гипертрофированного тщеславия или воинственной графомании.

Приятель, однако, настаивал, что предубеждение — скверный советчик, в чем был, конечно, прав. Короче, он чуть ли не силой всучил мне журнал с публикацией цикла стихов Коротко, а через некоторое время еще и изящно изданную книжку его переводов на украинский “Знебарвленi сни”, и я наконец отважился их прочитать. И был озадачен. Я ожидал встретить там старательное, карамельное, дремучее рифмоплетство, а обнаружил кипящую смолу. Стонущие, словно вот-вот оборвется дыхание строки. Ошпаривающие бедовые образы. Яд и тоску. Боль, рядящуюся в варварски дерзкие фразы. Отнюдь не все в этих стихах повергало в восхищение, но в этом вязком, колючем, нутряном словесном исступлении была горькая и нелукавая подлинность. Была поэзия.

Коротко — человек и замминистра, наверное, не свободен от земных слабостей: самомнения, позерства, тщеславия. Вот серьезно рассуждает о Нобелевской премии... Но их-то все равно раздают люди, а талант, как ни верти, вручается свыше. Выбор Господа, возможно, слеп. По крайней мере, я не буду больше безапелляционно утверждать, что он непременно минует чиновников. Хотя и понимаю, что сохранить поэтический дар в местах, где обитает Коротко, почти нереально. У него, однако, имеется один личный секрет. Он уверен, что Бог, от которого слово, к нам не спустится. А потому надо каждый день заставлять себя, как муравей, к нему карабкаться. Как это удается Коротко, я не знаю. Но, кажется, он не шутит.