Странно, очень странно выглядит история одной великой литературы, начинающаяся со “Слова о полку Игореве”, а заканчивающаяся “Тихим Доном”. И начало ее, и конец, как известно, взяты под сильное подозрение: “Слово о полку” — литературная-демистификация ХVIII века, а “Тихий Дон” написан якобы вовсе не Михаилом Шолоховым.
“Слово” оставим специалистам, донельзя, едва ли не трагически запутавшим “вопрос” о нем. А вот с авторством “Тихого Дона”, похоже, щекотливый “вопрос” уже “в целом” решен: наконец-то найдена шолоховская рукопись основного текстового массива романа. Характерно, что рукопись эту тогда еще совсем молодой автор беспросветно забыл в одном гостеприимном московском доме. Пребывая в тот вечер, скажем так, в состоянии невесомости.
Вместе с тем само возникновение шолоховской (собственно антишолоховской) легенды также очень характерно. Одного взгляда на сюжетную топографию “Тихого Дона” достаточно, чтобы увидеть: за вычетом событий Первой мировой и бегства белых в Новороссийск романное действие развертывается исключительно в малокилометровом пространстве Верхнедонья. Вблизи родной Шолохову Вешенской. Весь человеческий состав тех мест слишком хорошо известен, чтобы допустить там существование некоего подпольного гомеровского уровня эпика. Но легенда есть легенда, и ее нисколько не смущает очевидное литературное алиби выходца с верхнедонского хутора Кружилина. Не убеждают скептиков и предваряющие “Тихий Дон” несомненно шолоховские “Донские рассказы”, пенящиеся той же жестокостью, той же страстью, тем же эросом, тем же ослепительным разнотравьем верхнедонского пейзажа. В тех рассказах уже вполне и зловеще замерцали краски, именно слепящие в “черном солнце” “Тихого Дона”.
Так что оставим закоренелым скептикам ту легенду (последние ее “версии” приписывают авторство “Тихого Дона” бывшему левому эсеру Попову и некоей анонимной женщине...). Оставим хотя бы Владимиру Набокову, всю жизнь раздражавшемуся тем, что “донцы на картонных лошадках” (набоковское “переименование” “Тихого Дона”) — излюбленнейшее чтение всей русской эмиграции. Даже самой “белой”...
Но ведь чудовищный замысел “Лолиты” (отчим соблазнил падчерицу) явно восходит к знакомству молодого Набокова-рецензента с еще более чудовищным эпизодом первых же страниц “Тихого Дона”: отец Аксиньи в малолетстве изнасиловал ее...
Вообще читательское восприятие любого текста подчас куда более убедительно, чем литературоведческая акробатика вокруг него. Именно в расчете на это чувство хочу предложить читателю гипотезу, вполне снимающую пресловутый “вопрос” о шолоховском лжеавторстве или присвоении писателем чужой рукописи.
...Художник всегда так или иначе растворяется в своем герое. Даже “отрицательном”. Александр Блок уверял, что Достоевский подчас “просто влюблен в Свидригайлова”. “Мадам Бовари — это я”, — заявлял Флобер. Михаил Шолохов так же любил своего героя, еще в интервью середины пятидесятых ласково называл его Гришкой Мелеховым. Вот с этой-то фамилии все и начинается.
...Странным образом комментаторы “Тихого Дона” не замечают в нем сквозную языковую игру его героев, непрестанно искусно “перевирающих” то или иное слово. Едва ли не на первых страницах казак Христоня называет петербургский университет — “ниверситутом”. На последних — офицер-эсер Капарин говорит Григорию: “Эмблема советской власти — молот и серп, так? — Капарин палочкой начертил на песке слова “молот, серп”, потом впился в лицо Григория горячечно блестящими глазами: — Читайте наоборот. Прочли? Вы поняли? Только престолом окончится революция и власть большевиков! Знаете ли, меня охватил мистический ужас, когда я узнал об этом!”
В сущности, третьестепенный шолоховский герой предается здесь старинной русской школярской игре в “перечтение”, в “перенаписание” тех или иных слов. Можно, скажем, вспомнить излюбленные бурсаками (“я иду с мечом судия”) или гимназисточками (“а роза упала на лапу Азора”) “палиндромы” (“читайте наоборот”). Или, к примеру, напишите “Пушкин” латиницей, а затем попытайтесь прочитать ту латиницу кириллицей — и получится что-то вроде “Рюхин”. Фамилия бездарного советского поэта в “Мастере и Маргарите”, бессильно и бессмысленно грозящего там пушкинскому памятнику. Этот “Рюхин” — очевидное производное от соответствующей филологической игры в киевской Александровской гимназии, в которой учился Михаил Булгаков.
Но попробуйте в режиме той же филологической игры написать “прописью” фамилию Шолохов: “прописная” “Ш”, слегка вздрогнув под вашим пером, превратится в “М”, а недостаточно прописанные два “о” предстанут как “е”. “Шолохов” сейчас же превратится в “Мелехов”. Возможно, в хуторской церковноприходской школе, а может быть, в московской гимназии, где Миша Шолохов учился четыре года, его однокашники беспечно забавлялись такой, филологически говоря, “анаграммой”. И когда могучий эпический инстинкт стремительно заполнил повзрослевшее сознание, послушная писательская рука и выбрала для любимого героя фамилию Мелехов. Почти орфографический двойник Шолохова. И как говорил по нескольку сходному поводу один выдающийся поэт: “Все прочее — литература”.
P.S. В детстве, читая “Тихий Дон”, именно вслед за Капариным я также рискнул прочитать “наоборот” “серп, молот”. Получилось — “прес” и “толом”. Тоже впечатляюще. Почти как присловье, подпольно гулявшее в нашей нищей полесской деревушке: “серп... молот — смерть... голод”. Так как же автор “Тихого Дона” — еще и автор “Поднятой целины”?! Ответ прост: “прес” и “толом”. Но это уже факт не столько шолоховской биографии, сколько биографии ушедшего века.
