В “Реквиеме” Анны Ахматовой есть такие строки: “И я даже в смерти блаженной боюсь забыть громыхание “черных марусь”, забыть, как постылая хлопала дверь...” Блаженная смерть настигла великого французского романиста, поэта, драматурга Жана Жене в ночь с 14 на 15 апреля 1986 года в неприметном парижском отеле на улице Стефана Пишона. Говорят, он похоронен за оградой мусульманского кладбища недалеко от могилы одного из своих возлюбленных.

В истории мировой литературы едва ли еще найдется писатель, проведший в колониях и тюрьмах треть своей жизни. Начав сочинять свою первую поэму и первые романы на нарах, Жан Жене не просто умудрился посвятить читающий мир в таинство каземата с его безысходной тоской, бессмысленными предательствами и окаянной надеждой. Сам того не ведая, он изменил облик французской прозы, ее структурную рафинированность, погасил куртуазные фонарики, породнил плевок с алмазом, нож убийцы — с цветком из сада волшебных грез и агонистических галлюцинаций.

О тюрьме Жан Жене не забывал никогда, он просто жил ею, ее законами, ее уродливой грацией, ее обитателями, в которых он видел то безнадежных выродков, то богоравных красавцев с убийственными нимбами. Проза Жене — отталкивающая и привлекательная — благодаря его нежному и чудотворному таланту обходится без привычных валентных связей. Он — сам, он — самец, он — самка, он — дитя. Блудное, ускользающее от нас, смесь святости и порока, света откровений и мрака отчаяния.

Чтобы ощутить полынную горечь прозы Жене, мифотворческую интенсивность его творчества, тюремный оскал его судьбы, нужно попытаться представить его в колыбели.

Его отцом был некий “мистер Икс”, мать звали Камиллой. Она называла себя гувернанткой, что предполагает особую чуткость к малышам. Когда 19 декабря 1911 года Жану исполнился год, маманя его уже бросила, предоставив заботы о сыне государственному приюту. Не зря в будущем Жене упомянет мать в своих романах холодно, вскользь, но без гнева. Делая запись в своем дневнике о похоронах матери, Леонардо да Винчи находит самый жесткий глагол: ее “закопали”. И у Жана Жене к матери — никакого благоговения. Ни жалости ни боли — просто еще один осколок чужой жизни, чужой смерти.

Ребенок имел шанс созреть к самостоятельной жизни наравне с ровесниками. Но, видно, с колыбели Жан был то ли чертиком с крылышками, то ли ангелочком с рожками. Держава передала малютку Жене в семью ремесленника Ренье, в городок-невелик Аллиньи-он-Морван. Ренье были бедны и богопослушны — у них Жан получил первые азы католического воспитания. Позже он признается, что любил этих бедняков, которых с 10 лет начал обворовывать, чтоб накупить сладостей себе и своим “дружбанам”. И трудовое воспитание, которое в контексте биографии Жене звучит как насмешка, пошло псу под хвост. 14-летнего Жана определили в типографскую школу, а через четырнадцать дней, возомнив себя путешественником, он сбежал... То ли в Египет, то ли в Америку. Как Наполеон или Колумб? Ветер дальних странствий станет его грезой, его Лилюли — обманкой-иллюзией из пьесы Ромена Роллана.

Причину этого столь типичной для тинейджеров страсти к путешествиям директор школы определил в сомнительности склада ума ребенка, введенного в заблуждение чтением приключенческих романов. Заодно отметил “женственность облика” юного Жана, о чем Жене позже не раз упомянет в своих тюремных хрониках.

Дальше — больше. Бездомного парнишку пытаются пристроить к делу, к добрым людям, но наш пострел стоит на своем: воровство, побег, тяга к морю, к иным берегам. Словно его сердце смолоду чувствовало недоброе во Франции-мачехе. Пятнадцатилетним Жене попадает в дом слепого композитора Рене де Бюксейля. Этот период ознаменован для Жана первыми опытами стихосложения и первым диагнозом психиатра, обнаружившим в юном пациенте “известную степень дебильности и умственной нестабильности”. Стабильность свою Жан подтвердил очередным побегом. Тяга к “обители дальней” оказалась неизлечимой.

Думаю, что для первой библиотечки Жене, составленной исключительно из ворованных книг, подошел бы экслибрис с изображением комаста или гомоэротической сцены на античный манер. Можно и подпись — строку Алигьери “и в эту ночь мы книжек не читали”.

Жан крал все, что под руку попадется: книги Бодлера, Пруста, бутылки с аперитивом, носовые платки, деньги, если же не было вдохновения воровать, попадался в объятия полиции за безбилетный проезд в поезде. Этапы большого тюремного пути открывают в шестнадцатилетнем юноше иной мир, другую любовь. В попытке разобраться в своем выборе он жадно всматривается в своих погодков на воле и в зоне. “Девочки окружили великолепных, прямых, молчаливых и неподвижных, как ветви дерева, мальчиков”. Даже беглое упоминание красивого юноши или мужчины обретает у Жене весенний аромат восторга, поклонения, желания.

Понятие детства, которого Жан был попросту лишен, ассоциируется у него с будущей воровской командой, у которой горбики мышц на лопатках прикрывают корни крыльев.

“В каждом ребенке я пытаюсь отыскать того, кем был я, полюбить его за то, чем был я... Я люблю в них мужчин, которыми они станут”. Герои платонического поклонения узника очередной тюрьмы Жана Жене — “принцы и нищие одновременно”. Это сутенеры и убийцы, жалкие карманники и аферисты, так сказать, социальный секонд-хэнд.

Сказочник очаровывает прежде всего сам себя, сдувая своим дыханием пыль пошлости, грубости, бессовестности со своих сокамерников. Теперь перед ним — не человеческое отребье, а принц крови или эллинский полубог, разумеется, обнаженный, как атлеты в греческой скульптуре: “Тайна пронизывает дрожью все тело... при взгляде на раздевающегося колониста”. Об одном из обреченных Жан напишет: “Он вошел к смерти, ступая по прозрачному воздуху”. Другие тюремные заморыши, как вьюнки, оплели этого красавца своими телами. Цианистая сладость лирического цинизма — рефрен прозы откровений, исповеди без покаяния.

Эстетика “другой любви” пленяет все существо юного Жене. Именно она спасает его в колонии Метрэй, где, по его признанию, он “был парадоксальным образом счастлив” и отразил это в своих книгах и пьесах столь же парадоксально. Первый сексуальный опыт привел его добровольцем в армию. Тут “владыка” — приказ, воздержание, эрос — сообщающие сосуды в солдатской массе.

Бейрут, Марокко для 18-летнего Жене — некая стихия Синдбада. Арабский (снова — иной) мир для католика Жене открывается тайнами своих соблазнов и запретного опыта. Впереди — Япония, Италия, Австрия, США, Германия и проч. А пока, разумеется, новое бегство, в данном случае — дезертирство.

Жене, не меняя своих убеждений, промышляет воровством, вволю (между отсидками в разных городах и странах) путешествует, в основном — пешком. Так он пересекает гитлеровскую Германию и снова попадает в Париж, где уже по нему тюрьма плачет.

Ворюга-библиофил позарился на старопечатные раритеты и даже королевские автографы — Франсуа I и Шарля IХ, затем наступает очередь “Галантных празднеств” Поля Верлена! Полный список библиофильских “подвигов” Жене нам недоступен, но не будем лукавить: вкус у него отменный.

Дальнейшая тюремная фабула напоминает мощную крону дерева — Жене остается верен пурпурной мантии королей — в кандалах, как обнаженный юноша с иконоподобным ликом, — красному коню. Метафорическая парадоксальность — в природе гениев. Если Жене как бы мимоходом сентиментально замечает, что “голубоватый ветерок проходил сквозь струны его тела” — жди через две-три фразы удара ножа, смоченного ядом кураре, в сонную артерию.

Тут же он украсит гербом орифламмы (“золотое пламя” на старинном знамени французских королей) безграмотного маньяка вроде главного действующего лица пьесы “Строгий надзор” — зеленоглазый, двадцать два года, на ногах кандалы. Двое молодых сокамерников соперничают, изнемогая от ревности к своему кумиру, пока он не избирает босоного семнадцатилетнего Мориса, которого убьет не вписавшийся в их любовный лад сокамерник.

Преступление, которым несть числа, — у Жене синтез предательства, свободы, красоты. В тюрьме он пишет поэму “Приговоренный к смерти”. Этот дебют увидел свет тиражом в 100 экземпляров. (За право обладать этой реликвией можно пожертвовать свободой!) Романы “Богоматерь цветов” и “Чудо о розе” шокируют “правоверную” публику и восторгают Жан-Поля Сартра и Жана Кокто.

Жене — писателю на пороге своей долгой и заслуженной славы не нужно ничего. Аскетичнее него — не сыщешь.

Для тюремного старожила высокой масти, которому грозит пожизненное заключение, нужно только одно — свобода. Не будь во Франции творческой элиты, способной постоять за талант, не видать Жану свободы. Благодаря заступничеству интеллектуалов, президент Франции жалует Жене окончательным помилованием. Новые книги — “Дневник вора”, “Керель из Бреста”, новые пьесы — “Служанки”, “Негры”, “Ширмы”, “Балкон”. Беда ходит на свободе по пятам. В боях за освобождение Парижа в августе погибает молодой коммунист и любовник Жене — Жан Декарнен, словно напоминая судьбу героя книги Ремарка “На Западном фронте без перемен”. Цирковой акробат Абдалла срывается с трапеции, становится калекой. Пусть останется тайной, что связывало циркача и писателя, но когда Абдаллу нашли с перерезанными венами, Жене уничтожает рукописи и скрывается из Парижа. Пьеса “Негры” посвящена акробату. Вскоре в автокатастрофе гибнет еще один молодой друг Жана Жене — красавец гонщик Джеки Маглиа. Позже кончает с собой литературный агент Жене Бернар Фрехтман. Перед самой смертью святой и грешный писатель едет в Марокко к своему последнему возлюбленному Мохаммеду аль-Катрани.

Дружба-любовь, утрата близких — неотъемлемая часть духовного опыта Жене. У него был высокий дар “плененности” в чувствах. В откровенных эпизодах его прозы нет-нет, да и прорвется барочная сочность фразы, иногда раблезиански перегруженная, как ярмарочный кортеж, иногда скупая, как застывшие на заброшенном жернове зерна.

Жене не чуждо физическое выражение любви, ее виражи, мертвые петли. Любопытно, что стихия близости у него далека от будуара или куртуазных ритуалов. Лирическая тема щедро “поперчена” сорняками, дорожными развилками, руинами, какими-то заброшенными смрадными местами. Телесное побеждает везде, исподволь убеждает Жене. Без розы в бокале можно обойтись.

Упрямец Жан не заискивает перед Богом и не ропщет на него — он верующий атеист. Представив убийство как священнодействие, он четко оградил литературный образ от криминальных будней. “Способны ли вы сами на убийство?” — спросил Жене корреспондент “Плейбоя”. — “Разумеется, нет”, — ответил Жан.

Будучи рецидивистом, Жене всю жизнь стоял на пороге криминальных соблазнов, но так и не совершил ни одного действительно серьезного преступления. В пафосе протеста Жене было слишком много наивности. Он воровал всю жизнь, но так и не обучился этому “священному” ремеслу.

“Ты плохой вор, и тебя ловят. Но ты хороший писатель, — говорил Жан Кокто 33-летнему Жене. — Элегантность, равновесие, мудрость — вот, что излучает этот чудо-маньяк”. — “Ты и Сартр превратили меня в статую. Но я иной”, — отвечал Жене.

Дальнейшее — почти молчание.

Прозу Жене писал в тюрьме, пьесы — в “большой зоне”. Он восхищался скульптором Альбертом Джакометти, его хирургической манией “формовычитания” и переходом плотской скульптурной массы в инфернальное соприкосновение с пространством. Жене особенно активен, когда объектом его страсти предстает не конкретный человек, а континент, масса, идея. В политических лабиринтах он подобен обезьянке в противогазе времен Первой мировой войны с фаллическим набором бананов и гранат. В 1977 году парижская газета “Монд” публикует его скандальную статью о немецких “красных бригадах”. Заодно он и с “черными бригадами”, вообще борцами с анархическими склонностями.

Бунтарство без границ “влюбленного пленника” (так называется последняя книга писателя, вышедшая уже после его смерти) — отголосок нового “письма заложника”. Жене оказался первым европейцем, побывавшим на месте уничтоженного налетом израильской авиации лагеря палестинских беженцев.

Нет сомнения, череда личных потерь, бермудский треугольник для его любовных лодок отразились в жизни Жене уже не своей, но чужой болью. Именно ее стоит учуять в его “цветах зла” — прозе и пьесах.

Знаменитых “Служанок” у нас знают благодаря Роману Виктюку, подчинившему себе Жене с бессердечной преданностью гению. После премьеры “Служанок” в 1947 году автора упрекали в грубости, вычурности, зловонности, вульгарности, галиматье, тошнотворности и проч. Позже Жене потребовал, чтобы все женские роли играли мальчики-подростки, как бы защищая пьесу от обаяния примадонн. Церемония отравления Мадам (пластическое воплощение этой роли бесподобным Сергеем Виноградовым чуть ли не превращало сладостное действо Виктюка в моноспектакль) становится ритуалом. Литургическая схема “Служанок” разыгрывается как затейливая церемония убийства.

Нежность Жана Жене способна пройти еще не одно испытание. Теперь, после полувека запрета, глухого неприятия в сияющей бездне книжного рынка можно встретить и Жене, и Варлаама Шаламова, и Антуана Арто, и Раймона Радиге. Не жизнь, а мед и сахар.

Но мне не дает покоя та самая колыбель. И тот малыш в блаженном неведении, в тени будущего, похожего на распоротое брюхо гигантской рыбы. Знаю, мне когда-нибудь приснится сон: по темному тоннелю убегает от своего обоженного детства паренек, мятежный, порочный, прекрасный, навстречу обману сияющей точки — светлячку во мгле тюремного тупика. Знойный ночной ветер, страстный, порывистый, коварный, прилетит на могилу Жана Жене — причал отверженной, но живой души.