Личность Лени Рифеншталь словно создана для разрешения наболевшей антитезы “гений и злодейство”. И того и другого в ней хватало.

Нацистка (тем горше, что по духу, а не по партбилету); снимала в Германии 30-х годов фильмы, и фильмы замечательные: если что-то и осталось в анналах истории киноискусства от Третьего рейха, так это ее “Олимпия” и “Триумф воли”. Уже в этом, 2001-м году последний удостоился одобрительных “четырех звездочек” в престижнейшем справочнике Video Movie Gide (что не снилось, скажем, Дзиге Вертову). Вообще для 98-летней и все еще продолжающей снимать (правда, фото, а не кино) Рифеншталь настала весна. Ее влияний уже не стыдятся, ими бравируют. Имя это с теплотой произносит постмодернист Сорокин, к ее творчеству (правда, “горным фильмам” 20-х годов) апеллирует Вернер Герцог.

Вопреки устоявшемуся мнению, пейзаж тоталитарного искусства Германии не был так уж безлюден и безотраден. Не всем режиссерам и тем более актерам (языковой барьер!) хватило духу сделать “козью морду” узурпаторам, как это позволила себе Марлен Дитрих. Начнем с того, что и узурпаторами “они” поначалу не осознавались. “Эмиграции как таковой Германия вообще не знала, — спустя годы оправдывался, чуть не блеял Годфрид Бенн (отдадим ему должное: почем фунт лиха он узнал гораздо раньше). — Новое правительство пришло к власти вполне законным путем...” Иной тон — патетический — звучит в открытом письме Генриха Хепфгена (мифического актера-Мефисто, в тот момент еще не обретшего плоть) Клаусу Манну: “Эра либерализма... не в состоянии ответить на вызов времени... Пришла пора испытаний”. А что, это аргумент. Валерьянка для души, зарядка для хвоста...

Подобьем творческий дебет 1933—1945 годов. В Германию возвращается Георг Пабст и отдельно — чуть американизированная Пола Негри. Вовсю снимается любимец фюрера Эмиль Яннингс, как и “веселая компания Калигари” — Вернер Краусс и Лиль Даговер. (Из-за границы им щурился сомнамбула Чезаре: Конрад Фейдт был поставлен в Голливуде на актерский конвейер злодеев и шпионов, в том числе и нацистских.) Заангажированным в доску окажется вчерашний авангардист Вальтер Руттман. О мелюзге умолчим... Но именно она подводит сальдо. И оно вправду безотрадно, смесь провалов и полупровалов. Шедевров не наблюдается вовсе. Кроме одного (двух?), именно и созданных камерой Рифеншталь.

Название “Триумф воли” звучит почти символично. Если это и чей триумф, то не нации, как ожидалось, но автора, женщины, индивида. Свет юпитеров осеняет провинциальных заратустр, но у пульта чувствуется чья-то властная рука. Понятно, чья. На фотографиях Нюрнбергского периода Рифеншталь стоит вровень с Гитлером. Он кажется увальнем-переростком, твердящим г-же учительнице домашнее задание. Г-жа учительница снисходительно внемлет. Оставить его на второй год, что ли? За спиной у обоих нестройно толкутся всякие глупые гауляйтеры и “мешают работать”.

По-настоящему немецкое кино тех лет было “женским кино”. На небосклоне блистал треугольник-созвездие: Рекк — Баарова — Леандер. Сколько там раз Штирлиц посмотрел “Девушку моей мечты”? Но насколько социально легитимными были эти звезды-звездочки указывает факт “высочайшего разноса”, трепки, полученной Герингом за амуры с чешкой Лидой Бааровой... Патриархальный статус-кво дополнялся неизгладимым расовым предубеждением. И это несмотря на то, что в “славянской пирамиде” чехи негласно рассматривались нацистами как “наименее недостойные”: им разрешалось занимать низшие ремесленные должности в рейхе. Ну и публику веселить, понятно. (Можно и сверх программы. “Мы не фарисеи, девушки радости имеют у нас право на признание”, — изрек Геббельс в 1934-м, а советские газеты откликнулись на это язвительной карикатурой.)

В этом плане Лени была непогрешима и неуязвима. С ней считались, ее уважали, ее ненавидели — как равную, не отщепенку. Ясное арийское лицо с чуть припухшими чувственными губами, точеным носиком, модной челкой с пробором “направо” (даже здесь любое слово звучит двусмысленностью) — и тренированным, сильным ядреным телом мухинской “Колхозницы” (Рифеншталь получила приз на той самой всемирной выставке 1937 года, где воздвигли эту грандиозную бабищу об руку с “Рабочим”). Лучше сказать, “Скалолазки”. Здесь не ошибемся ни на йоту: по горам прыгала, как героиня Гайдая; красавица, комсомолка, студентка. И это не могло не льстить партийным бонзам с брюшками. Сбывалась их заветная идея “силы через радость” (после 70-ти Рифеншталь заделалась записной пловчихой в “голубых безднах”, но это уже другая история), апологизированная кинодокументалистской в позднейшей “Олимпии”. Но сначала был “Триумф воли”.

Даже сегодня ее (воли? Лени Рифеншталь? триумфа? всего этого вместе?!) влияние остается гипнотическим. Есть произведения, эффект от которых ядовит. А противоядия всегда опаздывают... Так что после минутного колебания, судорог эстетского плюрализма не можешь не признать правоту немцев, до сих пор не пускающих этот фильм на экраны. Пусть так. Лучше коробке с отравой стоять на высоком комоде...

На самом деле (как, по Рудневу, говорят “шестидесятники”) в фильме нет ничего “такого”. Два часа болтовни, полчаса панорам и праздничной суеты... Дик(та?)торский комментарий и вправду отсутствует, что режиссер особенно ставила себе в заслугу. Едва ли не всякого, кто посмотрел “Триумф воли”, поражал зазор между увиденным и последующей его негативной экспликацией. (Синдром подозрения достиг апогея в талантливом эссе Сьюзен Зонтаг: под углом обличения нацизма она рассматривает даже послевоенную серию нубийских фото, снятых Лени.) Но в 1934-м, когда режиссер документировала съезд нацистской партии, все декорировалось оперной пышностью: народ гуляет, Нюрнберг лоснится, белокурые юноши готовятся к прыжку... Словесные излияния с изображением сочетаются и впрямь виртуозно, тем более с учетом кретинизма первых. О простоватости обликов главных лиц государства арийского говорено не раз. Известно также, что на экране они витийствуют в пустоту (на самом съезде забарахлила техника, пришлось переснимать). Наверное, представляли себя романтическими героями, бросающими вызов стихиям (здесь — сияющей пустоте)... на вершине скалы, пред бушующим морем... Да, при условии, что им было ведомо столько сложных слов.

Каждый талант — Зазеркалье, не только “рифеншталев”. Большинству обольщаемых почему-то удается вовремя отпрянуть. Отбежать, шарахнуться вбок. Зато большинство и не снимает таких фильмов. Не хочется лишний раз мусолить “фаустовскую парадигму”, тем более что за последние 200 лет ей не дают покоя философы и культурологи всех мастей. Скажем иначе: наш Фауст (в юбке; в акваланге; с “лейкой” в руках, если угодно) как раз и состоялся благодаря своему плюгавому Мефисто (случайно ударил по клавишам и получилось: фауст-патрон). А без него — оставаться ему Вагнером, не Рихардом, на веки вечные... Такова была природа рифеншталевского таланта: он алкал чрезмерностей. Зазеркальность была неотчуждаемой частью этого организма. Он не мог существовать без (кавычки долой!) олимпий и триумфов.

...Собственно, преднамеренного злодейства у Рифеншталь как бы и нет. Подыграв раз-другой Мефисто, она могла почивать на лаврах, но “соскочить” с них уже было непросто, а они порою жгли, как угли. В ее фотоархиве сохранилось фото, по настроению очень далекое от того, победно-реляционного, в Нюрнберге. А ведь время как раз для реляций: Польша, сентябрь 1939-го. Группа военных и Лени; лицо ее искажено неподдельным ужасом... Что же это такое творится, словно вопрошает режиссер.

Ежи Теплиц, автор одной из наиболее удобочитаемых историй кино, человек, которому нет никакого резона обелять “падшую душу”, предполагает, что совесть у нее просыпалась не однажды, а как минимум еще раз. В разгаре войны, снимая в горах мелодраму из цыганской (каково?) жизни, Рифеншталь будто бы стала свидетельницей уничтожения мирных жителей и обратилась с протестом к командующему. (Согласно другой версии, она преспокойно использовала для съемок узников концлагерей в качестве статистов, не беспокоясь об их дальнейшей судьбе.) Все это замечательно, если только не из области апокрифов, что не исключено. Да и легкость, с которой Лени все сошло с рук, достаточно красноречива. В любом случае ее поведение подпадает под рубрику “фрондерского”, не более того. И на чашечке весов два акта “святого своенравия” замирают против двух мощнейших ядовитейших фильмов, которые посмотрели миллионы...

Начав с Пушкина, закончу Достоевским. Федор Михайлович как-то написал притчу “о морковке”, которая вытянула из преисподней закоренелого грешника (сподобился на милостыню старухе). Вот так и здесь — есть ли место “морковке”?

Личность Лени Рифеншталь словно создана для разрешения наболевшей антитезы “гений и злодейство”. И того и другого в ней хватало.

Нацистка (тем горше, что по духу, а не по партбилету); снимала в Германии 30-х годов фильмы, и фильмы замечательные: если что-то и осталось в анналах истории киноискусства от Третьего рейха, так это ее “Олимпия” и “Триумф воли”. Уже в этом, 2001-м году последний удостоился одобрительных “четырех звездочек” в престижнейшем справочнике Video Movie Gide (что не снилось, скажем, Дзиге Вертову). Вообще для 98-летней и все еще продолжающей снимать (правда, фото, а не кино) Рифеншталь настала весна. Ее влияний уже не стыдятся, ими бравируют. Имя это с теплотой произносит постмодернист Сорокин, к ее творчеству (правда, “горным фильмам” 20-х годов) апеллирует Вернер Герцог.

Вопреки устоявшемуся мнению, пейзаж тоталитарного искусства Германии не был так уж безлюден и безотраден. Не всем режиссерам и тем более актерам (языковой барьер!) хватило духу сделать “козью морду” узурпаторам, как это позволила себе Марлен Дитрих. Начнем с того, что и узурпаторами “они” поначалу не осознавались. “Эмиграции как таковой Германия вообще не знала, — спустя годы оправдывался, чуть не блеял Годфрид Бенн (отдадим ему должное: почем фунт лиха он узнал гораздо раньше). — Новое правительство пришло к власти вполне законным путем...” Иной тон — патетический — звучит в открытом письме Генриха Хепфгена (мифического актера-Мефисто, в тот момент еще не обретшего плоть) Клаусу Манну: “Эра либерализма... не в состоянии ответить на вызов времени... Пришла пора испытаний”. А что, это аргумент. Валерьянка для души, зарядка для хвоста...

Подобьем творческий дебет 1933—1945 годов. В Германию возвращается Георг Пабст и отдельно — чуть американизированная Пола Негри. Вовсю снимается любимец фюрера Эмиль Яннингс, как и “веселая компания Калигари” — Вернер Краусс и Лиль Даговер. (Из-за границы им щурился сомнамбула Чезаре: Конрад Фейдт был поставлен в Голливуде на актерский конвейер злодеев и шпионов, в том числе и нацистских.) Заангажированным в доску окажется вчерашний авангардист Вальтер Руттман. О мелюзге умолчим... Но именно она подводит сальдо. И оно вправду безотрадно, смесь провалов и полупровалов. Шедевров не наблюдается вовсе. Кроме одного (двух?), именно и созданных камерой Рифеншталь.

Название “Триумф воли” звучит почти символично. Если это и чей триумф, то не нации, как ожидалось, но автора, женщины, индивида. Свет юпитеров осеняет провинциальных заратустр, но у пульта чувствуется чья-то властная рука. Понятно, чья. На фотографиях Нюрнбергского периода Рифеншталь стоит вровень с Гитлером. Он кажется увальнем-переростком, твердящим г-же учительнице домашнее задание. Г-жа учительница снисходительно внемлет. Оставить его на второй год, что ли? За спиной у обоих нестройно толкутся всякие глупые гауляйтеры и “мешают работать”.

По-настоящему немецкое кино тех лет было “женским кино”. На небосклоне блистал треугольник-созвездие: Рекк — Баарова — Леандер. Сколько там раз Штирлиц посмотрел “Девушку моей мечты”? Но насколько социально легитимными были эти звезды-звездочки указывает факт “высочайшего разноса”, трепки, полученной Герингом за амуры с чешкой Лидой Бааровой... Патриархальный статус-кво дополнялся неизгладимым расовым предубеждением. И это несмотря на то, что в “славянской пирамиде” чехи негласно рассматривались нацистами как “наименее недостойные”: им разрешалось занимать низшие ремесленные должности в рейхе. Ну и публику веселить, понятно. (Можно и сверх программы. “Мы не фарисеи, девушки радости имеют у нас право на признание”, — изрек Геббельс в 1934-м, а советские газеты откликнулись на это язвительной карикатурой.)

В этом плане Лени была непогрешима и неуязвима. С ней считались, ее уважали, ее ненавидели — как равную, не отщепенку. Ясное арийское лицо с чуть припухшими чувственными губами, точеным носиком, модной челкой с пробором “направо” (даже здесь любое слово звучит двусмысленностью) — и тренированным, сильным ядреным телом мухинской “Колхозницы” (Рифеншталь получила приз на той самой всемирной выставке 1937 года, где воздвигли эту грандиозную бабищу об руку с “Рабочим”). Лучше сказать, “Скалолазки”. Здесь не ошибемся ни на йоту: по горам прыгала, как героиня Гайдая; красавица, комсомолка, студентка. И это не могло не льстить партийным бонзам с брюшками. Сбывалась их заветная идея “силы через радость” (после 70-ти Рифеншталь заделалась записной пловчихой в “голубых безднах”, но это уже другая история), апологизированная кинодокументалистской в позднейшей “Олимпии”. Но сначала был “Триумф воли”.

Даже сегодня ее (воли? Лени Рифеншталь? триумфа? всего этого вместе?!) влияние остается гипнотическим. Есть произведения, эффект от которых ядовит. А противоядия всегда опаздывают... Так что после минутного колебания, судорог эстетского плюрализма не можешь не признать правоту немцев, до сих пор не пускающих этот фильм на экраны. Пусть так. Лучше коробке с отравой стоять на высоком комоде...

На самом деле (как, по Рудневу, говорят “шестидесятники”) в фильме нет ничего “такого”. Два часа болтовни, полчаса панорам и праздничной суеты... Дик(та?)торский комментарий и вправду отсутствует, что режиссер особенно ставила себе в заслугу. Едва ли не всякого, кто посмотрел “Триумф воли”, поражал зазор между увиденным и последующей его негативной экспликацией. (Синдром подозрения достиг апогея в талантливом эссе Сьюзен Зонтаг: под углом обличения нацизма она рассматривает даже послевоенную серию нубийских фото, снятых Лени.) Но в 1934-м, когда режиссер документировала съезд нацистской партии, все декорировалось оперной пышностью: народ гуляет, Нюрнберг лоснится, белокурые юноши готовятся к прыжку... Словесные излияния с изображением сочетаются и впрямь виртуозно, тем более с учетом кретинизма первых. О простоватости обликов главных лиц государства арийского говорено не раз. Известно также, что на экране они витийствуют в пустоту (на самом съезде забарахлила техника, пришлось переснимать). Наверное, представляли себя романтическими героями, бросающими вызов стихиям (здесь — сияющей пустоте)... на вершине скалы, пред бушующим морем... Да, при условии, что им было ведомо столько сложных слов.

Каждый талант — Зазеркалье, не только “рифеншталев”. Большинству обольщаемых почему-то удается вовремя отпрянуть. Отбежать, шарахнуться вбок. Зато большинство и не снимает таких фильмов. Не хочется лишний раз мусолить “фаустовскую парадигму”, тем более что за последние 200 лет ей не дают покоя философы и культурологи всех мастей. Скажем иначе: наш Фауст (в юбке; в акваланге; с “лейкой” в руках, если угодно) как раз и состоялся благодаря своему плюгавому Мефисто (случайно ударил по клавишам и получилось: фауст-патрон). А без него — оставаться ему Вагнером, не Рихардом, на веки вечные... Такова была природа рифеншталевского таланта: он алкал чрезмерностей. Зазеркальность была неотчуждаемой частью этого организма. Он не мог существовать без (кавычки долой!) олимпий и триумфов.

...Собственно, преднамеренного злодейства у Рифеншталь как бы и нет. Подыграв раз-другой Мефисто, она могла почивать на лаврах, но “соскочить” с них уже было непросто, а они порою жгли, как угли. В ее фотоархиве сохранилось фото, по настроению очень далекое от того, победно-реляционного, в Нюрнберге. А ведь время как раз для реляций: Польша, сентябрь 1939-го. Группа военных и Лени; лицо ее искажено неподдельным ужасом... Что же это такое творится, словно вопрошает режиссер.

Ежи Теплиц, автор одной из наиболее удобочитаемых историй кино, человек, которому нет никакого резона обелять “падшую душу”, предполагает, что совесть у нее просыпалась не однажды, а как минимум еще раз. В разгаре войны, снимая в горах мелодраму из цыганской (каково?) жизни, Рифеншталь будто бы стала свидетельницей уничтожения мирных жителей и обратилась с протестом к командующему. (Согласно другой версии, она преспокойно использовала для съемок узников концлагерей в качестве статистов, не беспокоясь об их дальнейшей судьбе.) Все это замечательно, если только не из области апокрифов, что не исключено. Да и легкость, с которой Лени все сошло с рук, достаточно красноречива. В любом случае ее поведение подпадает под рубрику “фрондерского”, не более того. И на чашечке весов два акта “святого своенравия” замирают против двух мощнейших ядовитейших фильмов, которые посмотрели миллионы...

Начав с Пушкина, закончу Достоевским. Федор Михайлович как-то написал притчу “о морковке”, которая вытянула из преисподней закоренелого грешника (сподобился на милостыню старухе). Вот так и здесь — есть ли место “морковке”?