Ровно 10 лет назад на украинском телевидении мы делали передачу о Романе Балаяне по случаю его 50-летия. “О-у-эй! Ну, кто я такой... Ну, кому это нужно...” — причитал режиссер в присущей ему снисходительно скромной манере, которая паче гордости.

Московские и киевские друзья, наоборот, с восторгом соглашались рассказать человечеству, кто он такой. Мы с Ирой Гордейчук, ныне известной телеведущей, имели редкое удовольствие побывать в экологически чистой атмосфере.

На днях та же московская команда приезжает в Киев специально, чтобы поздравить друга с днем рождения. Но Балаян и на этот раз остался себе верен. Не забыв ритуально постонать “Ну, кто я такой...”, он придумал праздновать не свой юбилей, а Сережи Макарова, героя любимых народом “Полетов во сне и наяву”, которому стукнуло... всего лишь 20 лет. Вот такой режиссерский трюк со временем и собственной невыносимой скромностью.

Опасаясь, что лавры достанутся герою, а не автору, я тоже кое-что придумала: вытащила из наших старых телеинтервью по 2—3 фразы и сложила восточный тост для Балаяна. А для Макарова приберегла ложку критического дегтя в юбилейный сироп.

Итак, Олег Янковский: — Из нашей общей легкости, да, из легкости произошла лучшая картина Балаяна, где он талантливо и пронзительно, как мало кто, высказался от имени своего поколения. Мы скучаем в Москве без него, и нам тепло и уютно, когда он здесь. Но вы даже не представляете, как удивительно он относится к Киеву. Была возможность уехать, мы уговаривали его, особенно после Чернобыля, но Роман не порвал с этим городом. Вот так он и существует, ростки в нем какие-то от солнца, от кинзы с петрушкой, от этого армянского вкусного варева, от теплых карабахских камешков, на которых любил греться...

Татьяна Друбич: — По-моему, Роман — самый порядочный из кинематографистов, по крайней мере, из тех, с кем мне приходилось сталкиваться. Потому что он абсолютный мужчина. Я бы сказала так: он миролюбив, потому что он сильный человек; он не конфликтен, потому что сильный. Роман живет по своему точному кодексу чести, который совершенно не меняется во времени. Какой-то абсолютный ценз внутри него существует. Как режиссер он бывает хуже — лучше, но как человек — всегда стопроцентного качества.

Александр Збруев: — Балаян, конечно, сильный человек. Сильный... но и безумно ранимый. Ну, просто трогательно ранимый человек. У него наступают иногда моменты публичного одиночества. Даже когда собираются друзья, и ему вроде бы весело, вдруг замечаешь, что он со всеми и как бы отдельно от всех, что-то его изнутри сильно волнует, тревожит. Да, в чем-то он очень грустный человек...

Александр Абдулов: —Я готов у Балаяна сниматься даже в эпизоде — и мне это, поверьте, ни капельки не зазорно. Всегда чувствую невольную дистанцию между ним и собой. Потому что Роман, как айсберг: сверху видна только небольшая часть. Ведет себя легко, валяет дурака — и вдруг бац, по каким-то вырвавшимся словам, по непредсказуемой реакции обнаруживаешь, как много там скрыто за поверхностью. Только после “Поцелуя” я понял, что такое кинематограф. Роман умеет создать нечто неуловимое, атмосферу, воздух, которые и составляют суть кинематографа.

Александр Адабашьян: — Балаян кажется мне человеком чрезвычайно глубоким — до дна еще далеко и до верху тоже. И все его картины — о себе, но не в буквальном смысле, не в узко биографическом, а в смысле душевного опыта. Этот художник для меня всегда неординарен. Он развивается по какой-то своей внутренней логике, не подверженной внешним атмосферным влияниям. И тут парадокс: знаю я вроде другого человека, общаемся в ситуациях, располагающих к откровенности, — все равно я не узнаю о нем того, что выясняю из его фильмов, в чем он, может, сам себе не хочет признаться. На экране он себе не льстит. Знаете, это очень трудно — говорить не самодовольно, а достаточно безжалостно по отношению к себе. Истинность и подлинность в кино — это истинность и подлинность человека, который его делает. Поскольку я в кино уже много лет, поверьте на слово, таких людей очень мало.

И еще три голоса — друзей, которые уже никогда не разделят балаяновское застолье. К счастью, за Ивана Миколайчука может сказать его жена Маричка Миколайчук: — Я сама себя не раз спрашивала: чем Рома так привлекает к себе? И решила — искренностью. У него не бывает задних мыслей. Мне кажется, Ивана это больше всего и подкупало. Он ведь не очень сходился с людьми. Когда смертельно заболел, никого не хотел видеть. Ни родных, ни друзей. Никого, кроме Романа, которого любил безумно и ждал всегда. Он очень тогда нам помог. И сейчас помогает мне жить.

Вилен Калюта: — Я работал только с классными режиссерами. Но как человек лучший из них — Балаян. Признаю это, даже когда злюсь на него.

И, наконец, завязывает венок тостов Булат Окудажава: — Произошло чудо, будто там, в заштатном селении Местечки, выдуманном Чеховым, решается и наша судьба и вот-вот, может быть, и решится. И это чудо родилось из вдохновения художника, из таинственного дара, именуемого талантом… И я, современный человек, отправляясь в другую эпоху, думаю не о ней, а о том, как мне жить дальше, для чего мы на этом свете, правильно ли мы живем.

Окуджава написал эти слова о фильме Балаяна “Поцелуй” — в рецензии с символичным названием: “И обо мне...”.

— Все мои герои — это я сам: и Макаров, и Бирюк, и Филер, и даже Каштанка с Катериной Измайловой, — любит повторять Роман.

Да, это все про него. Но и про нас тоже, добавлю вслед за Окуджавой.

В последние годы, например, мы больше всего напоминаем Каштанку из его старого фильма, потерявшую дом, хозяина, привычное и понятное место в мире, где было по-своему тепло и уютно. Бродит собачка по незнакомым комнатам, тычется в разные углы, принюхивается, находит кость, паутину, странных соседей, загадочные предметы и слова, чужие фокусы и чужие привычки. И только в снах ей удается на секунды обрести утраченную цельность. Так сказать, самоидентифицироваться.

И тут самое время вспомнить о другом юбиляре — знаменитом герое “Полетов” — и попробовать поглядеть на него с культурной дистанции в 20 лет.

— О-у-эй! Так я и знал, сейчас начнется занудство. Женщина-критик вообще большое несчастье. И как только мужья терпят?

— Вах-вах, Рома-джан, но я ведь обещала разбавить юбилейный сироп.

Судя по всему, романтический период нашей новейшей истории закончился. Обозревая пейзаж после битвы, поделюсь смутным послевкусием, возможно, субъективным.

А оно мне подсказывает, что при всем драматизме судьбы поколение, к которому имеет честь принадлежать балаяновский круг, включая героя, — самое счастливое советское и постсоветское поколение. Дважды пережить золотое мгновение истории (это как первая любовь и последняя), а в промежутке испытать “темное счастье подполья”, упрямо продолжать “веселые игры с невеселыми обстоятельствами”... Даже время застоя было на самом деле блаженной передышкой, состоянием релаксации для всего нашего общества, но особенно для интеллигенции. В тюрьмы миллионами и тысячами уже не сажали; с другой стороны, не все еще было съедено и выпито, что накопили наши отцы и деды ценой тяжкого труда и жертв, не все трубы проржавели.

Героические одиночки решались на открытую борьбу с Системой, и почти все они погибли. Больше появилось пассивных нонконформистов — тех, кто отказывался делать официальную карьеру и подавался во внутреннюю эмиграцию. Оппозиция по отношению к власти — не политическая, но интеллектуальная, моральная, эстетическая — станет стилем жизни, единственным способом самовыражения, почти профессией.

Чем наши аутсайдеры занимались? А ничем, с точки зрения простого советского человека, дурью маялись: запоем читали западных и “новомировских” авторов и, конечно, самиздат, слушали “Свободу”, Галича и Окуджаву, презирали быт, деньги и пошлость, спасались любовью и последними анекдотами, косили волшебную трын-траву и раздражали себя мечтами “выйти на площадь”, найти клад, уехать за бугор или за туманом... защищались скепсисом и иронией, рефлексировали, дурачились и высокомерничали, имитировали вечный праздник или раскрепощенность, то есть с наивным вызовом нарушали патриархальные сексуальные запреты, на последнюю трешку хватали такси, пили дешевую водку, много танцевали, много курили — и говорили, говорили, говорили... Как будто надеялись заговорить реальность с помощью магической силы слов (особливо матерных, которые начали входить в моду, — тоже знак свободы, снятие табу).

На киевских и московских кухнях будут собираться вольные интеллектуалы всех уровней и мастей, философы-дилетанты, меняющие мировоззрение в зависимости от последних прочитанных книг или просто из прихоти; снобы и пижоны от диссидентства, страстные идеологи и поэты ничегонеделанья — плейбои эпохи развитого социализма.

Чего уж строить из себя мучеников застоя, ежели единственным страхом было оказаться заурядным, “как все”, а самым смертным грехом — прослыть слишком серьезным. Посмеивались надо всем на свете и даже слегка над собой, тайно упиваясь собственным превосходством. Еще бы: у них выработались иные интонации, иная пластика, иные ритмы и мысли. Иная манера шутить.

Это люди с общим духовным опытом — назовем его опытом индивидуальной свободы в несвободном обществе.

Именно этот неуследимый внутренний процесс, как тихий темный крот истории, разрушит больше в фундаменте нашего социума, чем чья-то героическая воля. Типичный для славянской культуры интеллигент-аутсайдер, лишний человек в своем отечестве, к классу которых принадлежит и Сергей Макаров, совпал в кои веки с Историей и самим собой.

Выполнив свою историческую задачу с блеском, он стоит посреди руин в полноте своей беспомощности и незащищенности.

И тут мой старый спор с автором “Полетов”, который упорно идентифицирует себя с героем. Я не забываю знаменитое флоберовское “Госпожа Бовари — это я” и все же в очередной раз возражу Роману. Ибо в этом спорном пункте — больная точка нашей культуры и нашей истории.

Обратите внимание: лишний человек, не способный адаптироваться к социальным условиям, не умеющий в принципе (или не желающий) жить здесь и сейчас, нам по-прежнему ближе и милее, чем человек успеха. Даже самые успешные наши режиссеры предпочитают рассказывать о талантливых шалопаях и неудачниках или о странной тоске удачливых и деловитых, если они, конечно, не абсолютно тупы. (Вот и Балаян снова замышляет что-то подобное.)

Такова отечественная культурная традиция (в отличие, скажем, от американской с ее культом силы и успеха); она сложилась задолго до советской власти.

А теперь обратите внимание, господа присяжные заседатели, на самих творцов, начиная с Пушкина и кончая Чеховым. Принадлежали ли они сами к типу лишних людей в своем отечестве?..

Вот и в наших социальных условиях не было ничего удивительного в том, что первым вырвалось на волю именно художественное сознание: по самой своей природе, оно — сознание индивидуальное, так сказать, андерграундное. У художника есть те степени внутренней свободы — Пушкин ее называл “тайной свободой”, которые не удается истребить до конца самому растоталитарному обществу. (Кстати, авторы “Полетов” чего-то не договаривают: их герой, конечно же, принадлежит к художническому типу, ибо зачем простому инженеру из КБ столько фантазии, столько артистизма и лицедейства? Если их не реализовать в творчестве, изнутри разнесет в клочья, сделает невротиком — и советская власть не понадобится.)

Кто-то умный сформулировал, что свобода — категория не демократическая, но аристократическая. Она предполагает жесточайшую внутреннюю самоорганизацию. Художника дисциплинирует форма, то есть необходимость внести структуру в хаос вокруг и внутри себя. Поэтому его свобода не бывает разрушительна, но всегда плодотворна. Поэтому Сергей Параджанов выдержал даже тюрьму — он сделал ее подсобным материалом для своих коллажей, рисунков и кукол. Поэтому таким режиссерам, как Балаян и Кира Муратова, оказалось легче найти свое место в нынешнем бардаке: они привыкли гулять в чистом поле без поводка, на свой страх и риск нарушать правила игры старого бардака. Они постепенно приучали себя к малым дозам честного “хаоса” внутри бесчестного “порядка”.

По моим наблюдениям, больше пострадали как раз не солисты, а неизбежные “хористы революции” (А. Герцен) или “продукты эпохи” (Р. Балаян), — потому что были не готовы к перегрузкам переломной эпохи. Одни не потянули уже постоттепельный синдром, других надорвал постперестроечный. Быстро спивались, рано умирали, сходили с ума, в лучшем случае, линяли за бугор или становились маленькими домашними тиранами. И поголовно — невротиками. По инерции продолжали валять дурака, куражились до конца, и только смерть оказывалась всерьез.

Я себе не раз задавала вопрос: что делает столь неотразимо обаятельным этот человеческий тип? И ответила так: дух внутренней свободы, дух игры, еще не обремененный практическими задачами.

О чем рыдает в сжатом осеннем поле 40-летний Сережа Макаров? О чем эта вечная славянская тоска и томление духа? Что не дает ему реализовать свою несомненную талантливость? Паралич воли? Недостижимость идеала? Неспособность к любви? Честность, которой мешает бездарная власть? Так не понимаю я, вслед за Достоевским, “чтобы умный человек, когда бы то ни было, при каких бы ни было обстоятельствах, не мог найти себе дела... Нельзя версты пройти, так пройди только сто шагов”.

Вот не захотел же сам создатель “Полетов...” остаться лишним человеком — по отношению к собственной жизни, к своей семье и дому, к друзьям и любимым, к своей профессии. В конце концов, по отношению к собственной стране, с ее злосчастной историей, с ее вселенскими благоглупостями, с сомнительными полетами и несомненными падениями. Много лет я наблюдаю, как Роман меняется. Когда-то среди киевских коллег у него была репутация пижона и позера, которому на всех наплевать, который с легкостью в мыслях необыкновенной судит и рядит обо всем. Сейчас наша кинематографическая толпа, сплошь состоящая из гениев и неповторимых индивидуальностей, но потерявшая ориентацию, верит ему как никому другому. На уровне нравственного чутья или простого биологического инстинкта. Потому что Роман Балаян — это верная нота в мире, где “безумие становится нормой, а норма вызывает ощущение чуда”, по слову Сергея Довлатова, очень близкого ему по духу художника.

Есть у меня давнее лукавое подозрение, что, отдав героям свое метафизическое томление и идеализм, все праздно-созерцательное и инфантильное в себе, всю невротическую маяту, сам режиссер выработал некий механизм приспособлений и адаптаций к миру, научился жить здесь и сейчас. И являет нам нынче образец реализовавшегося человека — оставив свое alter ego героя в стогу соломы рыдать об абсолюте.