Донецком музыкально-драматическом театре Марк Матвеевич Бровун работает уже 30 лет. Пришел сюда в 1971 году администратором. Коллектив находился в глубочайшей дыре. В зале, как красноречиво признается сам Бровун, “наблюдалось отсутствие присутствия публики”. Чтобы вы нагляднее представили, что стоит за этим несколько канцелярским определением, поясню: в театре регулярно случались вечера, когда на сцене пело, плясало и переживало больше актеров, чем сидело зрителей в зале. Ситуация для украинской театральной провинции того времени, кстати, не экстраординарная, но в Донецке она выглядела уж как-то особенно вопиюще. Казалось, горожане просто объявили театру бойкот. Причины зрительского саботажа, как водится, в театре предпочитали объяснять не столько собственной художественной дистрофией, сколько дефектами самой публики. Или, как тогда деликатно выражались, спецификой. Главный порок зрителей (не искорененный, кстати, и поныне) состоял в том, что они поголовно руссифицировались и слушать со сцены даже жгучие монологи на украинском языке не хотели напрочь. Репертуар спешно стали переводить на общепонятное советское наречие. Эффект, в принципе, это имело минимальный. Я впервые попал сюда году в 86-м и увидел примерно такую же картину, как Бровун в 71-м. Играли что-то идейное, приуроченное к очередному то ли съезду, то ли годовщине, то ли партийному постановлению. Сонный партер зиял чудовищными проплешинами. Актеры валяли ваньку в топорных мизансценах, компенсируя инвалидность режиссуры чудовищным эмоциональным нажимом. Трудно было не почувствовать солидарность к зрителям, обходящим здание местного театра десятой дорогой.

Бровун, однако, уже тогда верил, что сможет это позорное положение изменить. Он даже имел четкий план выхода театра из кризиса. И практически начал его осуществлять, еще не имея директорских полномочий. Сколько себя помню, не прекращается спор о том, кому в театре верховодить: художнику или интенданту. Раньше прогрессивно настроенные люди категорично отдавали предпочтение первому. Администраторов же всегда втайне подозревали в вульгарном меркантилизме, бесчувственности и эстетической ограниченности. Дескать, у них только коммерция на уме, а тонкие и изящные вещи им недоступны. Вот они и борются с режиссерами, принуждая тех ставить примитивные развлекательные пьески и меньше заниматься самовыражением. В последние годы, однако, театр настолько обнищал и стал зависим от публики, а режиссеры с собственной сильной и ясной программой почти повывелись, что диктаторство директоров уже вроде не подвергается сомнению. Между прочим, напрасно. Потому что умных, дальновидных, преданных театру администраторов, способных заботиться не только о кассовом сборе и вовремя выплаченной артистам зарплате, но и о хоть какой-нибудь художественной перспективе труппы, — мизер. Бровун как раз к этой раритетной категории и принадлежит. Я отнюдь не собираюсь его идеализировать. Человек он, безусловно, себе на уме. Честолюбивый, хладнокровный, памятливый. Довольно скрытный. Секретов экономического процветания Донецкого театра из него не вытянешь. Хотя, понятно, чтобы обеспечивать такую махину, платить актерам двойные оклады, стабильно выпускать по шесть-семь премьер в сезон, не обижая гонорарами приглашенных режиссеров и художников, надо и в коммерции неплохо кумекать. Но в этом отношении многие театральные директора доки. Случается, приедешь в какой-нибудь провинциальный очаг культуры. Сидит холеный руководитель в удобном дорогом кресле. За окном — престижный личный автомобиль. Обстановка в кабинете — тоже тип-топ. А артисты жмутся лишний раз кофе выпить. Потому как не на что. У Бровуна кабинет, кстати, вполне аскетичный, без евроремонта. Я было попытался съязвить по этому поводу. А он мой легкомысленный тон деликатно, но резко пресек: “Сначала надо театр отремонтировать”.

Тут-то и собака зарыта: театр, не вообще, а конкретный Донецкий музыкально-драматический, подозреваю, его самая сильная человеческая страсть. Кто-то, к примеру, старается доказать свою состоятельность миру, зарабатывая миллионы, кто-то, сочиняя книги, кто-то, карабкаясь на политические монбланы, кто-то, пиная мяч на футбольном поле. Для Бровуна личной Сталинградской битвой стало сражение за театр, куда он вошел тридцать лет назад. Ему надо было победить за этот срок в десятках больших и малых боев. Избавиться от паникеров, мародеров и предателей в собственной армии. Наладить систему обеспечения войска. Стерпеть глупость и пакости высшего командования, всех этих непрекращающихся начальников управлений, партийных секретарей, своры ненасытных и чванливых чиновников. Однажды его уже было почти сняли, все за то же пресловутое несоблюдение языкового статуса театра. Осталось оформить отставку юридически, для пущей наглядности и острастки другим — постановлением ЦК. Он приехал на совещание в Киев, назубок вызубрив доклад на “мовi” и выступал полтора часа. Доказал свою правоту — и продолжил битву. Главного врага — равнодушие донецкой публики — он уже одолел. В театре, где еще десять лет назад партер заполнялся едва на треть, ежевечерние аншлаги. Когда-то он привлекал сюда публику, организовывая выступления заезжих звезд и приглашая московских знаменитостей в донецкие спектакли, а сегодня фактически закрыл свои двери для ретиво и вдоль и поперек “чешущих” Украину антреприз. Между прочим, конкуренция с гастролерами в Донецке кажется еще отчаяннее, чем в Киеве. Небедный, похоже, шахтерский край: в течение недели готов принять Баскова и Меладзе, Виктюка, Алентову с Меньшовым и театр фламенко из Мадрида. Бровуна это ничуть не беспокоит: у него будет публика. А билеты, между прочим, по пятнадцать гривен. И половина спектаклей в репертуаре — на украинском языке.

Он продолжает строить театр, если и не осознавая до конца, то чувствуя, что теперь ему предстоит схватка с куда более сильным врагом, чем раньше. Имя ему — провинциализм. Можно создать сколь угодно респектабельный репертуар, гармонично укомплектовать труппу, приручить публику — и стать заложником ее вкуса и собственных штампов. Спектакли Донецкого театра все же, по высокому счету, далеки от совершенства. Зрители, впрочем, довольны, и актеры потрафляют им без удержу. Возможно, отточит их технику и сделает элегантнее тон открытая недавно малая сцена? Да и иные режиссерские модели на ней можно испытать с меньшим риском. В одном не приходится сомневаться: к новому бою Бровун готов.