Дело было так. Задумала Лазаревская вместе с детьми, с которыми подружилась в процессе работы над проектом “Детская комната” (май, 2000), снять видеофильм. Для начала следовало написать сценарий. И тут школьники, к вящему удивлению Юлии, предложили обескураживший ее набор героев и сюжетов, на их детский взгляд, неразрывно связанных с понятием “киноискусство”: монстры, отгрызающие руки, вампиры в окровавленных перчатках, с огромными мобилками и пулеметами, повар, пахнущий вареными червями, Рембо-убийца. Это настолько потрясло художницу, что она решила сама снять фильм о своих школьниках, вернее о том, что творится в их детских головках. Видео называется “Киндер-сюрприз”. Недавно Лазаревская показала его в галерее “Совиарт”, а после премьеры долго провоцировала зрителей высказаться по поводу увиденного. Апатия ли или некритичность вернисажной публики тому виной, но разговора не вышло, что художницу откровенно расстроило.

— Очень хотелось услышать реакцию не столько на фильм, сколько на ту проблему, о которой он снят. Ведь задумайтесь, что такое, по сути, киндер-сюрприз? Полная профанация идеальной формы — яйца, заключающего в себе начало и конец. Яркая обертка, якобы шоколад, а внутри еще и якобы конструкция, имитирующая намек на тайну, которая содержится в яйце. Это же все не настоящий продукт, а сплошные оболочки, суррогат. Вы рассмотрели эти игрушечки крупным планом? А обратили внимание на то, что они не просто китчевые, а агрессивно-китчевые, что там у людей не улыбки, а гримасы? Да и само название чего стоит: киндер-сюрприз — это, с одной стороны, сюрприз для детей, а с другой — сюрпризом становятся сами дети, эти яйца поедающие, дети суррогатной эпохи. Реклама давит на основные клавиши: вкусно, любопытно, модно. И уже никто даже не думает, а вкусно ли это на самом деле?

— Не кажется ли вам, что современный человек уже перестал различать, что ему действительно вкусно, а что его уговорили таким считать?

— Здесь проблема куда глубже. Когда-то мне посчастливилось работать с замечательным человеком и интереснейшим кинорежиссером Феликсом Соболевым в картине о природе конформизма “Я и другие”. В этом фильме есть поразительный эпизод: детям дают манную кашу, всем сладкую, а одному — соленую. Потом малышей спрашивают, сладкая ли у них каша, и после того, как все ответили “да”, тот ребенок, который давился соленой кашей, тоже говорит, что каша сладкая. Вся масс-культура — это киндер-сюрприз, глобальная суггестия, плоды которой зреют в нынешних детях. И что интересно, в их умах, напичканных киндер-сюрпризами, вызрел суперфетиш — деньги. Причем деньги не как средство, а как конечная цель. Помните отрывки из детских сочинений, которые зачитывались в фильме? “В недалеком будущем я стану миллиардером, потому что я очень люблю деньги” или “Я стану директором “Эльдорадо”, потому что я очень хороший и люблю деньги”, или “Мой друг любит компьютер, а я деньги”. И только один мальчик написал: “Я люблю мороженое и Яночку”.

— Может быть, просто конъюнктура сегодняшнего дня подвигла детей на такие ответы? Я не хочу сказать, что они неискренни, но это уже искренность, так сказать, второго порядка...

— Совершенно верно. Этот эксперимент показал лично мне, что теперь в массовом сознании один Бог, один царь и один пророк — деньги. Меня это печалит.

— А разве конъюнктура советской эпохи была чем-то лучше?

— Не лучше, но другой. Раньше мы четко знали, что на вопрос, кем ты хочешь быть, нужно отвечать космонавтом, а не официантом или продавцом. И если в те времена задавали подобные вопросы, то наша комсомольско-пионерская закалка на автомате выдавала “правильные” ответы. Конечно, некоторые вещи не произносились не из страха, а от стыда, мол, “так не принято”. Да, в этом много лицемерия, но были и положительные моменты, например, то, что не принято было хвастать своим корыстолюбием, нечестностью, подлостью, распущенностью. У сегодняшних детей, с одной стороны, моральные устои сбиты, но с другой, в отличие от нас, они не обучены врать. Поэтому я полагаю, что их ответы — искренни. Знаете, может, в этом нет ничего плохого — любить деньги? Каждый человек, если и не мечтает о том, чтобы быть богатым, то уж, по крайней мере, не хочет быть бедным. Это нормально. Но ради чего? Должно же быть четкое “ради чего”...

— А чем еще сегодняшние дети отличаются, например, от вас в детстве?

— Они намного умнее и опытнее, чем дети того блаженного, полусонного времени, когда росла я. Мой прошлогодний проект “Меандр” был посвящен как раз такому переживанию детства, когда человек со всех сторон окружен любовью. Причем в детстве любовь мягкая, приятная, ты в ней существуешь, как в теплом, душистом облаке. Мои личные воспоминания об этом облаке порой кристаллизуются в сюжеты. Например, я помню, как лет в шесть лепила бюст Шекспира. Я знать не знала, кто такой Шекспир, но меня привлекло слово, и фактически я делала бюст слова, а не писателя. Вообще-то, к тому, что я лепила или рисовала, в семье относились как к чему-то несерьезному. Серьезным была музыка: с пяти лет я барабанила на пианино гаммы, но мечтала стать художником. Сколько себя помню, я всегда жила в нескольких творческих измерениях. Занималась музыкой (работала музыкальным редактором на “Киевнаучфильме”), а также писала сценарии, снимала по своим сценариям фильмы, увлекалась скульптурой. Все это в моей жизни существовало параллельно, более того, я уверена, что всю жизнь делаю одно и то же, лишь способы выражения разные. Меня очень удивило, что, когда я впервые выставила живопись (к тому времени уже все свыклись с тем, что я занимаюсь скульптурой), это было ревностно воспринято именно живописцами.

— Видимо, это шло вразрез с их понятием о профессионализме. А вы признаете профессионализм в искусстве, что для вас значит это понятие?

— Признаю. Но давайте уточним, что вы имеете в виду: профессионализм как подверженность дрессуре, вышкол или профессионализм исполнительский? Это разные вещи.

— Интересна как раз ваша точка зрения...

— Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос, но могу поделиться своими размышлениями “по поводу”. С одной стороны, я завидую художникам, которых учили “по науке”, с другой — я безумно счастливый человек, потому что все, чему их научили, должна была открыть сама. Конечно, на ваш вопрос можно было бы ответить и вовсе просто: художник-профессионал — тот, кто на жизнь зарабатывает своим искусством. Вроде и правильно, но не совсем. Где критерии? Нельзя же сказать, что тот художник, кто устроил сто выставок и продал тысячу картин. Может, и картины не продаются, и выставок не было, а человек существует лишь за счет своей профессии — в первую очередь духовно. Он мыслит как художник, то есть особым образом организует мир вокруг себя. Обучить же можно владению ремеслом. Это тоже важно, но искусство — нечто большее, чем просто ремесло. Или другой аспект. Возьмем, к примеру, видеоарт. Профессиональные кинематографисты к нему поначалу отнеслись скептически. Видимо, потому, что этим занимались люди не обученные киноремеслу. Теперь же видеоарт существует как самостоятельный жанр со своими внутренними законами и правилами. Так что не все так просто с профессионализмом в искусстве.

— В последнем проекте вы показали себя с неожиданной стороны: если до этого вашим работам был присущ нежный романтический флер, то “киндер-сюрприз” жестко социален...

— Этот проект я начинала как игру, абсолютно не планируя никаких социальных разоблачений. Так получилось... Просто нерв, условно говоря, социального резонирования, который ты всячески стараешься заморозить, вопит о своей боли. Помню, когда впервые увидела человека, который ел из мусорника, пришла домой и рыдала. Теперь таких людей стало много, а мы научились их не замечать. Так же, как научились смиряться с тем, что нам постоянно подсовывают суррогаты. Многократно переваренные мысли, идеи подаются как свежие, а на самом деле — это “целлофан”, ненастоящее.

— У вас есть четкие критерии, как отличить подлинную вещь от подделки, “целлофана”?

— Какие могут быть критерии? Вы либо чувствуете и страдаете оттого, что вам втюхивают ерунду, либо съедаете и уговариваете себя, что съели нечто вкусное. Время сейчас такое — тотальной компиляции. А знаете, что буквально означает на латыни “компиляция”? Ограбление. И это соответствует образу нынешнего мира, в котором мы вольно или невольно обречены на компиляцию: мы не можем изолировать себя от информационных потоков разной степени нужности и важности (а точнее — ненужности и неважности), которые атакуют нас со всех сторон.

— И где же выход из глобального информационного мусорника?

— От информации никуда не деться, надо лишь успевать ее перерабатывать — умом, сердцем, чувствами, кто чем может, кто чем привык. Непереваренная же информация вредна и даже опасна, поскольку она засоряет подсознание. Следовательно, необходимо холить и лелеять свой перерабатывающий аппарат.

— А что главное в вашем аппарате — ум или сердце?

— Одно время мне казалось, что самый загадочный человеческий орган — мозг. А сердце, мол, что сердце? Как говорят врачи, это лишь мускулы и клапаны, насос для перекачки крови. А недавно мне приснился сон: в пространстве, ничем не ограниченном и никак не обозначенном, существует нечто — красивая прозрачная субстанция, по форме напоминающая человеческий мозг и всасывающая в себя разнообразнейшие потоки. Синтезируясь, они трансформируются в огромное сердце. То есть именно оно, а не мозг оказывается конечным результатом ВСЕГО. Я счастлива, что представляю себе это с предельной ясностью.