“А вы фокстрот сыграть могли бы на флейте водосточных труб?” — несколько дней преследовала меня эта фраза классика футуризма. Я расслышала ее уже в дребезжании старого троллейбуса, отчаянно карабкающегося вверх по куреневским холмам, увозя меня от гостиницы “Колос”, где случилось мое свидание с плиточником-облицовщиком, художником танковой дивизии, а по совместительству — лжемайором ВВС из “Ассы”, лимитчиком с трехлитровой банкой браги, увенчанной резиновой перчаткой, из “Черной розы — эмблемы печали, красной розы — эмблемы любви”, затравленным, но смертельно ядовитым змеенышем из “Иглы” — Александром Башировым. В его персонажах никто добровольно не хочет себя узнавать, но все они, как черти в табакерке, сидят в каждом из нас. Баширов действительно умудряется играть фокстрот на водосточных трубах. Ему не нужны сладкоголосые флейты — он будет нелепо с ними смотреться (хотя, куда уж нелепей). А фокстрот... Почему бы и нет? Хотя можно и танго, и “цыганочку” с выходом. В принципе, полюбоваться на башировские танцевальные экзерсисы, как, впрочем, и на революционно-патетически-патологические “па” его Николая Петровича из “ЖПО” (в смысле “Железной пяты олигархии”), мне довелось накануне визита, когда Баширов давал творческий вечер в кинотеатре “Киевская Русь”. Утром же я убедилась, что нет предела человеческому героизму: на момент интервью мой визави находился в состоянии безжалостного и беспросветного похмелья, но честно пытался отвечать на все, садистски задаваемые, вопросы.

— Слышала, что недавно вы снялись в хулиганском фильме Романа Качанова “Даун Хаус” по мотивам “Идиота” Достоевского: что это за фильм и кто в нем вы?

— Я там играл Фердыщенко. Такой персонаж пошлый. Но странный, кстати. Ежи Штур, он тоже в фильме снимался, между прочим, очень хотел сыграть эту роль. Он в свое время в разных странах мира ставил “Идиота”. Так же, как Анджей Вайда, Пырьев или нет, не помню... Ну, тот фильм, где Яковлев играл Идиота, а Борисова — Настасью Филипповну. “Даун Хаус” — это современная адаптация Достоевского. Хотя, думаю, все равно ничего не получится, но, чем дальше от первоисточника, тем лучше! Качанов — бывший сценарист, и, естественно, я радуюсь любым метаморфозам, когда люди других профессий — не наших, режиссерских — занимаются тем, чем им бы не очень стоило заниматься. Ха-ха... В любом случае, там интересный подбор актеров. Федя Бондарчук Мышкина играет, Ваня Охлобыстин (он же автор сценария) — Рогожина, Брыльская там, ну еще какие-то люди... Но основных я назвал. Артем Троицкий играет Тоцкого, то есть такого вот совратителя Настасьи Филипповны. Настасью Филипповну играет жена режиссера, а фамилию ее я не помню...

— Недавно вышел клип одной, по-моему, киевской группы (название запамятовала) на песню “Дурак”, в котором вы снимались. Каким ветром вас туда занесло?

— Я тоже не помню названия группы! Мне позвонили — я приехал. Ничего особенного. Съемки были смутные. Да и вообще, отношусь я ко всему безответственно. И к тому же сейчас мне очень плохо... Это длилось, может быть, часов десять: по пятьдесят грамм все накапливалось, выкурено пачки две сигарет. Тяжело как-то... Не похмельно даже, знаешь... Муторно. Поэтому я не люблю это на самом деле.

— Пить?

— Сниматься.

Однажды во ВГИКовской мастерской Таланкина был назначен показ. Студенты должны были представить этюды, где они срежиссировали бы какую-либо ремарку из драматического произведения. Шведка Мария Ценскен выбрала отрывок из “Фауста”, предшествующий первому появлению Мефистофеля, которое и обозначено ремаркой. На роль Фауста был приглашен Бахтияр Худойназаров, Мефистофеля, соответственно, должен был играть Баширов. В зале — Бондарчук, Скобцева, Макарова и все, кому положено строго и справедливо судить незрелые студенческие экзерсисы. На сцене — глубокомысленный Худойназаров, которому совершенно нечего делать: чтобы чем-то его занять, ему выдали реквизит — хлеб, брынзу и луковицу. Не предупредили Фауста только об одном: согласно смелой режиссерской концепции, Мефистофель — обнажен. Дальнейшее происходило так. Сначала Худойназаров долго и сосредоточенно ел брынзу. Потом появился облаченный в халат Баширов: “Что вам угодно? Честь представиться имею”. На этих словах Фауст оборачивается к Мефистофелю, тот легким движением руки скидывает с плеч халат — и у Фауста отваливается челюсть: дьявол мало того, что обнажен, так еще и возбужден. Худойназарову стоило нечеловеческих сил выдавить из себя положенный текст, Таланкин забился в истерике, срочно дали занавес, из-за которого Баширов долго слышал взрывы педагогического негодования. Но этюдом он остался доволен.

— Вчера на творческой встрече вы сказали, что в первую очередь являетесь актером, а не режиссером. Я читала о крайне оригинальном вашем прочтении еще в институте образа Мефистофеля. Есть в вас все же что-то демоническое. А никогда не возникало желания сыграть, к примеру, Коровьева?

— Не знаю. Я опять-таки смутно помню, кто такой Коровьев. Из Булгакова? Есть такой режиссер Бортко, знаешь? В свое время он окончил ваш Театральный институт имени Карпенко-Карого и снял “Собачье сердце”. Он запустил фильм по “Мастеру и Маргарите”. Были пробы, и меня утвердили на роль Бегемота.

— Почему именно его?

— Я даже не знаю, кто такой Бегемот... Кот, да? В общем, сейчас фильм как бы остановился: спорные права. Американцы выкупили их у наследников, и сейчас сами снимают.

— А вы не боялись браться за “Мастера и Маргариту”, учитывая мистику, вечно сопровождающую любые попытки воплотить ее на сцене или экране?

— Я не боялся, поскольку знал, что все равно ничего не получится. Вот, ситуация очевидная — фильм остановлен.

— Вы уже несколько раз в течение разговора повторяли фразу “все равно ничего не получится”. Вы фаталист?

— Нет. Я думаю, это интуиция.

— Представляя фильм “ЖПО”, вы сказали: “Меня очень волнует проблема социальной справедливости — с научной точки зрения. С практической — не знаю, как ее решить”...

— У Весов (Баширов появился на свет 24 сентября 1955 года. — А. Д.) есть проблема: они интересуются справедливостью. Это не научность, а “зодиачность”. Хотя справедливости, по-моему, конечно, нет. Но интерес к ней от меня не зависит. Почитайте любой гороскоп: Весы — хорошие адвокаты, борцы за справедливость... Помнится, читал недавно гороскоп — все подходит. Ой, но это действительно, как Васин, “меня мутит”!..

— Пить меньше надо. Таблеток каких, может...

— Ага, клизму еще...

— Тяжело, понимаю. Но все же вернемся к социальной справедливости. Мне кажется, что любой, кто забрался на баррикады и стал к чему бы то ни было призывать, в случае своей победы обязательно превращается в диктатора. Случилось бы это с вашим Николаем Петровичем?

— Естественно, именно это с ним и должно было бы случиться. Чисто политически его тема взята у Муссолини. А тот, как известно, сначала был социалистом. Да... И Ленин, и Гитлер ведь начинали с этого.

— Но Николай Петрович вряд ли дотягивает...

— До Муссолини? Но это ведь не история конкретного человка. Просто взят постсоветский синдром, желание революционного романтизма. Там же его никто не слушает, и неизвестно, что он говорит, вообще...

Из-за кромешной нищеты съемочной группы фильм “Железная пята олигархии” был снят за 10 дней на смешную для кино сумму в 25 тыс. долл., так что импровизированные башировские истерические речи, призванные поднять заводских рабочих на революционную борьбу, просто не были записаны, и потому впоследствии их забили яростной музыкой группы “Текилладжазз”.

Актуален ли сейчас революционный романтизм? Нет, конечно. А Че Гевару скупают потому, что левая радикальность — она всегда модная. Модно быть левым! А правые — они немодные... Это не для творческих людей. Ведь кто такие правые? Люди, которые борются за денежный мешок. Все богатые — это глупость с точки зрения революционного романтика.

— На всех денег не хватит?

— Нет, крови.

— Крови?

— Да. Кровь должна литься рекою. Гильотина должна работать без остановки. Враги народа, если отсутствуют, должны быть найдены. Так что выбора нет: или национализм, или социализм. Анархизм? Ну, это уже просто пьяный матрос.

— Что такое свобода?

— Свобода... Свобода — это возможность соответствовать самому себе и делать то, что ты хочешь.

— Вы соответствуете самому себе и делаете то, что вы хотите?

В этот момент Баширов впервые за время нашей беседы надолго задумался.

— Я думаю, свободен человек может быть только тогда, когда он будет вне физической оболочки.

— А он тогда будет?

— Да, будет. Он может материализоваться и дематериализоваться. Может телепортироваться. А может быть, будет и в прошлом, и в будущем. Само то, что мы двигаемся линейно, а не вширь, вглубь, внутрь — даже это несвобода. Трудно объяснить... По-моему, не то у эскимосов, не то у хантов, когда человек умирает, он растет обратно. Из старика становится младенцем. Такой вариант не лучше и не хуже любого другого. Он просто есть. Все, сейчас пойду блевать...

У настоящего мужчины, как известно, слово не расходится с делом. И, покидая гостиничный номер под аккомпанемент печально знакомых каждому звуков, доносящихся из ванной комнаты, я вдруг почувствовала острую антипатию к зажравшимся буржуинам, отобравшим у россиян права на экранизацию величайшей книги всех времен и народов, и сочувствие к режиссеру Бортко, так и не узнавшему Баширова в идеально нарисованном там портрете. “Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки. “Турникет ищете, гражданин? — треснувшим тенором осведомился клетчатый тип, — сюда пожалуйте! Прямо и выйдете, куда надо. С вас бы за указание четверть литра... поправиться... бывшему регенту!” — кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский свой картузик”.