Весьма возможно, что война — производное от самого глубинного, самого корневого состава человека. Весьма возможно. Тем хуже. Человечество успешно воюет вот уже несколько тысяч лет, и на исходе ХIХ века появилась даже философия, романтизирующая войну. Среди прочих и будущий пацифист Ромен Роллан, по молодости лет, восславил войну в первых своих драмах. А до драмы Первой мировой оставалось всего каких-то полтора десятка лет... Как говаривал Герцен, — разумеется, по другому поводу, — так можно было сойти только с большого ума.

Кстати, именно он, в последний день 1867 года, глядя на всеевропейскую политическую уособицу, на ее матереющие армии, вооруженные страшными “игольчатыми” ружьями, дивизии, молниеносно перебрасываемые по железной дороге, как в кровавую воду той будущей войны смотрел: “Теперь — миллион отсюда, миллион оттуда, с иголками и другими пружинами. Теперь пойдут озера крови, моря крови, горы трупов... а там тиф, голод, пожары, пустыри... Вы хотели порядка. Будет вам за то война семилетняя, тридцатилетняя... Кто в дураках?”

Спустя полвека Европа, в точном соответствии с герценовским прогнозом, предстала в тех “пожарах” и “пустырях”. Голодной и тифозной.

...В 1919 году демобилизованный капитан-эльзасец Люсьен Февр, замечательный историк, начал свой курс в Страсбургском университете с лекции под названием “История в мире развалин”. Вот только во всех смыслах контуженный той войной историк проглядел последующее европейское стремление к расширению тех развалин.

...Упреждая патриотические споры о том, чей же город, тот Страсбург, французский или германский, должно только напомнить, что до франко-прусской войны он занимал видное место в немецкой патриотической мифологии. Скажем, семейство Марксов во время загородной воскресной прогулки пело вовсе не “Интернационал” (который в то время еще не был написан), а общегерманско-патриотическую “О Страсбург, Страсбург, милый город...” К последующему смущению историков-марксистов... После Версальского договора, в условиях “истории в мире развалин”, он был присоединен к Франции. Летом 1940 года в Страсбург вошли немецкие войска, а осенью 1944-го он уже принадлежал Франции.

Во время франко-прусской войны всю Европу поразило то, как немецкие усовершенствованные снаряды разрушили в Страсбурге собор и городскую библиотеку. А между тем поражаться было нечему: разрушение тех собора и библиотеки, — а с ними еще около полтысячи городских зданий — ныне предстает как пролог к той новой “тридцатилетней” войне.

Остановимся. Война ведь была всегда. Но только незадолго до той страсбургской катастрофы она начала осуществляться при помощи технологий, окончательно превращающих войну в самоубийство.

...Нынешний американский президент, знающий войну только понаслышке да по телевизионной картинке, объявил, что перемены в мировом историческом пейзаже произошли благодаря силе и, следовательно, таковую надлежит — “усилить”. А затем, в доказательство своей правоты, он обрушил эту силу прямо на головы багдадских обывателей.

С такой правотой мир едва ли уцелеет... Дело уже не в пацифистской риторике. Дело не в том, что война устарела “морально”. Она устарела “инструментально” — политически и технологически. Достаточно вспомнить, что ни американская война во Вьетнаме, ни советская в Афганистане не только не решили задач, поставленных соответствующими правительствами, но внесли в мировой пейзаж совершенно катастрофические “поправки”, до сих пор неустранимые. И едва ли устранимые в обозримом историческом времени. Так что любая война с той поры не столько решает “проблемы”, сколько в изобилии поставляет их будущему.

Пессимисты при утверждении о ненужности или даже невозможности войны в современном мире подчас со злорадным удовольствием вспоминают анекдот о некоем оптимисте конца теперь уже позапрошлого века, утверждавшем, что война отныне никак невозможна, так как изобретено страшное орудие — пулемет. Но ведь мнение того оптимиста в известном смысле разделяли и тогдашние генеральные штабы, напуганные, скажем так, “техническими” эксцессами и эффектами войны Севера и Юга в США (первой “индустриальной” войны в истории) и последовавшей затем войны Франции с Пруссией. Те “штабы” на продолжении следующих сорока с чем-то лет предпочитали стратегию нескончаемого военно-индустриального накопления, “усиливали силу”. То есть делали то, что весьма энергично предлагает нынешний американский президент...

Вот так и возникло некое пацифистское “зияние” в военной истории Запада. В высшей степени сомнительное затишье — длиной в сорок с чем-то лет. На самом их исходе, в октябре 1911 года, Александр Мертваго, замечательный русский мыслитель, ныне напрочь забытый, напечатал газетную статью “Близость большой войны”, названную тогда Александром Блоком — “пророческой”. Статью, в которой предсказал всеевропейский и затем всепланетарный взрыв накопленного в мире оружия. Каковое, по самому своему фундаментальному свойству, когда-нибудь да должно взрываться. Это и есть главный закон тех военных накоплений, к сведению г-на президента США. И других любителей “усиливать силу”.

Покойного Льва Николаевича Гумилева, яростного парадоксалиста, отвергавшего в нашей современности все ее общепринятые стратегии — “левые”, “правые” и “умеренные”, — незадолго до смерти как-то спросили: что бы он мог и хотел сказать в одной фразе — всем нынешним политическим элитам? И Лев Николаевич, разом отодвинув свой ученый опыт и вспомнив опыт лагерный, аж скрипнул зубами: “Дайте жить, гады!”

А что еще можно сказать в этом случае?