Все же главной темой-загадкой прошлого века остается даже не столетняя его война, не русская революция, не нарождение “третьего мира”, а, скажем так, бестиализация немецкого народа в известную эпоху. Народа, начиная с Лютеровой реформы, самого трудолюбивого в Европе. А где-то с Лейбница, пожалуй, самого в ней просвещенного...

В самом деле, даже наиболее авторитетные национальные культуры ХIХ века выглядят чем-то вроде бойскаутов по сравнению с германской культурой с ее неимоверной глубиной и продуктивностью.

Так куда же все это девалось — в ту эпоху? Эпоху, воздвигшую рядом с Веймаром, этой “Ясной Поляной” Европы, концлагеря?

...В сверкании солнечного июньского дня 1919-го в Версале, по самой своей архитектуре напоминающем о “превосходстве силу имеющего”, был подписан мирный договор. В сущности, равный доброму десятку объявлений войны. Со стороны победителей тот договор подписывал-диктовал французский премьер и военный министр Клемансо, жаждавший отомстить Германии за давнишнее поражение Франции.

Сбылась мечта Жоржа Клемансо, который, собственно, и ввел в активный мировой языковой обиход французские словечки — “реванш” и “репарация”. И вслед за тем началась интенсивная “пятилетка” по материальному да и моральному уничтожению “врага”, политика тотального унижения Германии, иногда приближающаяся к тому, что впоследствии назовут геноцидом. “Война до полного уничтожения Германии” (Клемансо). Разумеется, в интересах европейского гуманизма... Отдаленно это выражение напоминает-предвосхищает позднейшую реплику Вацлава Гавела по поводу последней балканской войны — “гуманитарные бомбардировки”. На студенческом жаргоне это называется “полный абзац”, г-н президент.

То, что происходит сейчас в отношениях между США и Россией, напоминает упомянутую “версальскую систему” вовсе не отдаленно. Одно великодержавие, победившее, унижает другое. Побежденное. Дело не только в “арестах”, “высылках” и прочем. Вор действительно должен сидеть в тюрьме. Но ведь все то столетие на инаугурации и другие подобные действа в США приезжали именитые гости, на которых уже пробы негде было ставить... Среди прочего, из-за золота, выжатого ими из той или иной национальной крови. И, кроме того, не нужно быть специалистом по интригам, чтобы понять, что у одной новомогущественной азийской материковой державы число тайных и явных агентов в США, наверное, не меньше, чем жителей в Макао... И не высылают...

Так что дело именно в “системе”, восходящей к версальской. С России, валовой продукт которой, кажется, равен португальскому (?), репарационные взятки гладки. Зато представляются широчайшие возможности моральной конфискации.

Современный газетно-телевизионный портрет России до гротеска похож на соответствующий газетный облик некогда побежденной Германии. А что из этого может произойти? А то, что уже раз произошло.

Тотальное унижение Германии закончилось появлением Германии тоталитарной. Самая жалкая, даже не “диванная”, а “трактирная” баварская полупартия, поначалу состоящая единственно из городских хулиганов, за каких-то десять лет превратилась в абсолютную политическую силу.

1 мая 1933-го года, в общеимперский День труда, в эту партию вступил один из глубочайших мыслителей Нового времени. Профессор Мартин Хайдеггер. Такое было время.

Конечно же, русский режиссер Алексей Балабанов — не Хайдеггер. Хотя, как и Хайдеггер, с некоторого времени он аттестует себя человеком из “национальной глубинки”. Вместе с тем свою кинокарьеру он начинал вовсе не провинциально — с умелой экранизации прозы Сэмюэля Беккета. В том балабановском фильме есть совершенно замечательный эпизод: герой-аутсайдер в окне некоего странного дома видит оркестр, играющий европейскую музыку — под руководством дирижера, до жути похожего на Хайдеггера! Вслед затем режиссер занимательно экранизировал “Замок” Франца Кафки. Писателя, чье творчество принято толковать как угрюмое предвестие грядущей тоталитарной катастрофы.

И только уже потом Балабанов снял заурядную фашистскую дилогию о младшем Большом Брате, неустанно убивающем несимпатичных лиц кавказской национальности. Фильм прошел под аплодисменты как молодых, так и подчас гораздо более изощренных российских зрителей. А в промежутке режиссер сочинил что-то вроде кинематографического памфлета на человечество — как носителя некоего извечного “инстинктивного фашизма” (“О людях и уродах”).

Словом, эволюция русского режиссера прошла по всем германским вешкам. Для полноты картины можно вспомнить, что Хайдеггер, скажем так, повел себя странно по отношению к своему учителю Гуссерлю. Неарийцу, который как раз в ту пору нуждался в защите. “А то я к евреям не очень...” (“Брат”). Патрон Алексея Балабанова — Алексей Герман — едва ли уже может рассчитывать на сочувствие со стороны своего ученика, который в каком-то интервью вещает: “Русская провинция антисемитская. А я ведь из провинции”. В самом деле, ну совсем, как Хайдеггер...

Такой вот киносюжет, в котором вполне заснята стремительная нынешняя российская инволюция, скажем так, из Веймарской республики в “отечественный” Бухенвальд.

Разумеется, не Запад является ее виновником. Но принятая им “версальская система” (в ее моральном аспекте) все более щедро поставляет материал для возможного в той стране “реванша”. Да такого, который в новых технологических условиях, перекроет все то, чем ужаснул человечество истекший век.

Современная западная “клемансовидная” политика, на место одного омерзительного великодержавия громоздящая другое... Покамест условные “гуманитарные бомбардировки” России очень помогут тем силам в ней, которые жаждут превратить страну в некий евразийский Ирак.

Жорж Клемансо умирает, окруженный всеобщим патриотическим уважением, близким к восхищению, а уже через три года Германия вовсю голосовала за национал-социалистов...

“Нельзя разорять побежденные народы” (генерал Ермолов, знавший толк в тех разорениях).