— В половине одиннадцатого вечера, — рассказывает Саша Бусыгин, — вместе с тремя следователями и понятыми я явился домой, где меня ждала ничего не подозревающая жена. Обыска у нас не было, поскольку я открыл шкаф, отдал все документы и пятьсот долларов — остаток тех десяти тысяч, которые смог получить наличными. Не сдал я только свой фальшивый паспорт с другой фамилией: подделка документов — это еще одна статья, а мне и так хватало... Я мигал жене обоими глазами, пытаясь объяснить, что паспорт необходимо уничтожить.

Затем последовала ночь допросов. Следователи вели себя с грабителем очень корректно. Единственное, что их раздражало — Бусыгин не называл сообщников. Следователи, а впоследствии и суд, никак не могли поверить, что парень проделал все один. Утром 30 декабря Сашу поместили в СИЗО на Подоле.

— Здесь мне повезло, — улыбается Бусыгин. — Я попал в четырехместную камеру, где сидели действительно четыре человека. Это большая редкость: обычно в восьмиместную камеру набивают душ двадцать. Спят они по очереди. Представьте себе: меня, “мальчика-мажора”, работавшего в банке и питавшегося в ресторанах, приводят в камеру, где сидят урки! Потом, правда, выяснилось, что не все они жуткие убийцы. Ко мне в сокамерники попал главный инженер завода имени Антонова: когда в 1993 году упал АН-70, арестовали всю верхушку КБ завода.

В тюрьме Саша познакомился и с рэкетирами, и с наркоманами. Впервые увидел “ломку” — когда человека трясет до такой степени, что под ним ходит ходуном бетонный подиум, обозначающий кровать. С Бусыгиным пытались работать подсадные утки: выясняли, кто сообщники. Уходили они ни с чем, — Саша действительно все рассказал, и “работать” с ним было неинтересно.

Спустя несколько дней после Нового года, неудавшегося миллионера повезли в голландское посольство. Необходимо было оформить его заявление на перевод денег из амстердамского банка обратно — в его родной банк. Дело в том, что для голландцев не имело значения, что клиент находится под следствием. И блокировку с его счета в Амстердаме сняли.

— Когда еще в тюрьму, — продолжает Саша, — мне принесли заявление на перевод, я его подписал, однако предупредил: деньги не уйдут!

— Почему?

— Таковы условия банка. Нужно мое присутствие.

Сотрудники УБЭП поехали в Москву, поскольку представительство амстердамского банка находилось там. Вернулись с хитрыми глазами и счастливыми лицами: “Ага, теперь мы знаем, что ты был не один!”

— Как не один? Кто еще ко мне примазался? — Саша недоумевал.

— А тут написано: “В связи с нарушением условий перевод не проводится...” Значит, с тобой был еще кто-то!

— Я же предупреждал: деньги не уйдут. Должен присутствовать я лично.

— Что же нам теперь делать?

— Везите меня в Москву...

“В Москву” не захотели. Договорились с голландским консулом в Киеве: он должен был подтвердить Сашино присутствие и заявление.

— Вид у меня был как раз для посольства: засаленные джинсы, небритая морда, — смеется Саша. — Везли, правда, с помпой, на трех машинах: я в милицейском BMW, позади банковские “мерседес” и джип. Перед входом, на глазах у стремящейся в Голландию изумленной очереди, зачем-то устроили цирк: два амбала из посольской охраны вывели меня из машины, раздвинули ноги, руки — на крышу авто, обыскали... Человека привезли из тюрьмы, и его еще шмонают! Очередь ворчала: “Приезжают тут всякие, на крутых машинах, лезут по блату, без очереди!” В комнате переговоров тоже было весело: пристегнутый к оперативнику за правую руку, я продвигался вдоль соединенных вместе стульев — за стол. Сел, и говорю: как же я, пристегнутый, буду бумаги подписывать? Оперативник выматерился, и мы двинулись в обратный путь вдоль ряда кресел — перестегивать наручник.

Саша продолжает:

— Напротив сидит начальник моего управления в банке, тоже вовсю веселится. Рядом с ним — нотариус, которая с меня за услуги запросила пятьдесят долларов. Я начальнику говорю: “Не при валюте мы сегодня. Впишите в иск!” Никто не ожидал, что по делу о четырех миллионах нужно заплатить 50 баксов! Нашли, заплатил мой банковский начальник.

Только стали все собираться, входит посольская девочка: “Чай, кофе?” Я говорю: “Подождите, дайте кофе попить, в тюрьме же не дадут!” Подождали. Зашел консул, спросил, не хочу ли я чего, может, заявление какое сделать? Сидим, пьем кофе (я в чашку влил и сливок чуть не литр, и сахара положил чуть не килограмм), степенно ведем великосветскую беседу. Милиционеры нас ненавидят: они себе кофе не попросили...

Вечером следующего дня Сашу перевезли в Вышгород, в изолятор РУВД.

Там в одиночной камере он просидел две недели, — как предположил грабитель-неудачник, по рекомендации оперчасти: “чтобы никому, ничего”. Радио в камере не выключалось, украинский гимн Бусыгин выучил на память. Было очень холодно, вода в кране замерзала. Саша занимался йогой и аутотренингом: грелся и думал.

После Вышгорода экс-миллионера перевели в Киев во временный изолятор на Подоле. Там он уже попал в 12-местную камеру, где сидели 20 человек. Затем, спустя 60 суток (хотя по закону в изоляторе временного содержания должны держать не более трех), его перевели в СИЗО на Лукьяновку — в четырехместную камеру, где Саша и просидел до суда, который начался 31 мая.

— Адвокат, предоставленный родителям следователем, был “никакой”, — рассказывает Саша. — Я себя защищал лучше. Поскольку я истратил 10 тысяч долларов, то в мой банк вместо почти четырех миллионов вернулось 3 940 000. Представитель банка и говорит на суде, что я должен вернуть эти десять и еще 25 тыс. долларов утраченной выгоды. Отдать потраченное я согласился, но не хочу платить тридцать пять! Адвокат молчит... Когда мне дали слово, я спросил:

— Что за упущенная выгода?

— Да вот тут ставки, сборы, выгоды...

— Какие именно? Упущенная выгода означает срыв сделки. У вас есть договор от 26 ноября о том, что вы должны были куда-то поместить именно эти четыре миллиона?

— Нет...

— Идем дальше. Ставки действуют в Лондоне, и никакого отношения к Нью-Йорку, откуда переводились деньги, они не имеют.

Представитель банка засмущался. Адвокат продолжал молчать. Судья определил: вернуть десять тысяч.

Суд назначил Саше шесть лет с конфискацией, хотя прокурор требовал семь. Уже после суда, матерый зек-сокамерник удивлялся: да твоя статья начинается с десяти и выше! А прокурор — семь?

В двадцатиместной камере для осужденных, где Саша провел пятьдесят дней до отправки на зону, сидели 50 человек. Лето, жара.

— Было очень тяжело, — вспоминает Бусыгин. — Спасали книги. Читал Достоевского и Чехова. Все вокруг — Незнанского. Я ни к кому не пытался приблизиться, держался в стороне. Разговаривал вежливо: будьте добры, извините, позвольте пройти... Уважающие себя зеки “ботают по фене”, не уважающие — изъясняются матом. Меня уважали...

Сашу перевезли в Харьков, где он провел неделю в тамошней тюрьме. В городе прорвало канализацию, воды не было, а в камере, рассчитанной на 20 человек, сидели 80.

— Подходили ко мне паханы, — рассказывает Бусыгин, — поговорить “за жизнь”. В тюрьме ведь все сидят “ни за что”, а я им рассказывал, что меня — “за что”: украл — посадили. Уважали, хотя говорили: “Попался, дурачок, вот и посадили”.

Последним “местом назначения” была полтавская зона.

— Сначала я работал на дроблении каменных глыб с впаянным в них алюминием. Говорили, что их завозили после взрывов на ракетных шахтах. Они были ядовитые, работавшие покрывались язвами, болели. Меня Бог миловал. Существовал я как-то особняком, относились ко мне с любопытством. “Авторитеты” иногда могли позвать, расспросить о жизни “крутых” на воле: что едят, что курят. Я позволял себе замечания. Когда спрашивали “сколько времени”, я поправлял: “который час”. Вместо “ложить” — “класть”. В конце концов те, кто со мной общался, приучились говорить правильно.

В зоне Саша учил английский и экономику. Из положенных восьми килограммов передачи большую часть занимали книги по финансам, менеджменту, словари. Чай служил валютой. Одному из зеков-умельцев Бусыгин заказал для отца искусно сделанные шахматы.

— В зоне можно было достать все: и наркотики, и водку. Частенько предлагали: пойдем, курнем. Я не курил, выпил только один раз: у товарища из моей “семьи” (малый круг общения) умер отец. Приятель, по зоновским понятиям, занимал очень высокий пост. Он был завхозом нашего отряда, и ему чуть ли не официально разрешили пронести в зону бутылку.

Администрация меня не любила. Уже на второй работе, плетении сеток, можно было за несколько сигарет закрыть норму и сидеть, читать. Обыскивают меня, находят книжку “Операции коммерческих банков с ценными бумагами”. Обычно администрация книги отбирала: самим было интересно читать. А тут... За это мне сокращали количество и время свиданий.

Сдружился я с тремя парнями. Все сидели за убийство. Один, которому тогда было двадцать лет, вступился за жену. Какой-то мужик к ней приставал, он его и двинул. А рост у малого — два метра, кулак — как моя голова. Ударенный был хроническим алкоголиком: не выдержала печень. Наутро приятель пришел в милицию и спросил: “Я тут вчера одного двинул, как он там?” — “Ах, так это ты?” Ему дали двадцать лет. Второй тоже сел из за жены. Кто-то плохо о ней отозвался, он и вышел на крыльцо. С дробовиком. Из четырнадцати лет отсидел уже восемь. Третий за жену выбросил кого-то из окна. Люди, которые сидят долго, как-то спокойнее. На этом мы, наверное, и сошлись. Приятели изливали мне душу, сильно жалели о содеянном, пытались себя оправдать. Называли дураками — и себя, и меня. Жены их ждали и ездили на свидания, иногда по четырнадцать лет. С одним, правда, жена через четыре года развелась, перестала ездить. Потом вернулась, и он снова женился на своей же жене. В зоне.

Мы много говорили об альтернативном заключении. И вправду: на свободе я мог бы принести гораздо больше пользы, чем на дроблении камней...

Спустя два года администрация по отношению к Бусыгину потеплела. Ему дали работу получше: ремонтировать помещения. Стали давать и дополнительные свидания. На одном из них Сашины полтавские друзья, тоже работавшие в банке, передали ему подшивку Financial Times. И с тех пор Саша каждый месяц получал от них банку кофе и английские газеты. Когда Бусыгина назначили ночным дневальным, у него появилась своя комнатенка, где специально для него сделали книжные полки. По утрам, часов в пять, экс-миллионер занимался спортом, бегал: после года в зоне обычно развиваются всякие хронические болезни, а благодаря йоге Саша излечился от хронического бронхита. Вылечился и от остеохондроза, хотя и таскал тяжести. Кстати, пробежки в зоне были запрещены, поскольку рассматривались администрацией как подготовка к побегу. Однако со временем, на Сашины упражнения стали смотреть сквозь пальцы.

— Два-три часа в день я занимался спортом, — рассказывает Бусыгин. — В остальное время, если не было работы, учился. Друзья передавали газеты: наши и российские. Когда началось повальное увлечение государственными облигациями, я посоветовал родителям, куда лучше вложить деньги. Они меня послушали, и очень хорошо заработали. Я писал им письма: продавайте вот этот транш, поскольку его доходность падает, и покупайте тот. Так мои родители заработали и те десять тысяч, которые внесли в кассу родимого банка.

В зоне Саша еще поработал бухгалтером в аптеке. Каждый месяц его вызывал полковник, начальник медсанчасти, и выдавал гроссбухи — движение денег за месяц. Саша выполнял месячную работу за два дня, за что получал на следующий месяц диетическое питание (единственным его отличием от питания обычного было масло по утрам).

— Когда в газетах я прочитал об амнистии, — вспоминает бывший зек, — то уже знал, что меня освободят. Вопрос был только в том: сейчас или через три месяца. Освободили сразу. Дали 17 гривен (билет до Киева стоил 15). Полтавские друзья посадили на поезд. Дома меня ждал крупный разговор с отцом — покрупнее тех, которые папа проводил со мной каждый раз, приезжая на свидание. Друзья остались те же, правда, не все... Один попросил к нему в гости и на работу не приходить, поскольку его начальник увидел в списке вошедших в банк мою фамилию и сильно расстроился...

Сейчас Саша Бусыгин работает главным бухгалтером в одной небольшой фирме.